Подъём дивана на крышу Лявон совершил в четверг. Решив начать с самого громоздкого, он вытащил на лестничную площадку основание дивана, поставил его вертикально и затолкал в лифт, с трудом протиснувшись в кабину рядом с ним. Дверцы автоматически закрылись, и Лявон только тогда заметил, что стал не с той стороны и не может дотянуться до кнопок. Он провозился минут пять, пока смог повернуть основание, просунуть руку к пульту и на ощупь нажать кнопку девятого этажа. Обливаясь потом от слабости и отдыхая через каждые несколько ступенек, он дотащил свою ношу до последнего рубежа — короткой железной лесенки и ржавой дверцы, ведущей непосредственно на крышу. Этот этап оказался самым тяжёлым. Перетаскивать основание со ступеньки на ступеньку здесь не получалась, пришлось снова поставить его вертикально, наклонить так, чтобы оно попало одним концом в дверцу, выбраться на крышу, и оттуда тянуть его наверх. Но когда всё наконец получилось, Лявон ощутил себя настоящим героем. Спустившись на кухню, он разогрел сока и выпил его из любимого вечернего стакана.
Дальше пошло легче. Матрасы, составляющие сиденье и спинку дивана, были тяжелы, но меньше по размерам, а боковинки и вовсе незначительны. Подняв наверх последнюю из них, Лявон вновь почувствовал счастье. Нагнувшись и опершись локтями на парапет, Лявон блаженно смотрел на отрезки горизонта в разрывах соседних домов и лениво решал, какую сторону света он хотел бы видеть чаще всего. Закаты и рассветы он любил одинаково, поэтому однозначно склониться в сторону запада или востока не мог. Север был ему неинтересен, тем более что северная сторона выступа, к которому он намеревался поставить диван, была занята дверцей. Значит, единственно верное и подходящее место — это юг. Днём можно греться на солнышке, а утром и вечером наблюдать закаты и рассветы, переворачиваясь с одной стороны дивана на другую.
Собирать диван и устраивать навес Лявон сегодня даже и не думал, благо дождя не предвиделось. Безоблачное небо, безветрие и тишина. Он ограничился тем, что подтащил матрас дивана к южной стороне кирпичной будки и в последний раз спустился в квартиру — за парой журналов «Наука и жизнь», пакетом сока и чистыми полотенцами. Удовлетворённый и умиротворённый, он высморкался в свежее полотенце и лёг на матрас, закинув руки за голову. Так близко к небу он ещё не был никогда.
Жмурясь от яркого солнца, он размышлял о ближайшем будущем. Оставаться ему простуженным или постараться выздороветь? Если болезнь кончится, он рискует приобрести назад все те иллюзии, с которыми жил раньше. Если вдуматься, ничего плохого в этих иллюзиях нет, и жизнь его после освобождения от них не изменилась, но возвращаться к ним — унизительно. Здесь он вдруг вспомнил тату Рыгора, который тоже постоянно чихал, сморкался и вёл себя совершенно необъяснимо. Наверняка тоже «прозревший». Может, пойти к нему ещё раз и пообщаться, теперь уже с пониманием? Но нет, после той сцены с ножом следующая встреча добром не кончится. И пусть. Мне не нужна помощь, сам во всём разберусь! «Надо иметь смелость. Надо идти вперёд и не останавливаться в развитии. Долг мыслящего человека — наблюдать, ставить опыты и разбираться в происходящем вокруг», — придумал Лявон несколько более или менее подходящих лозунгов, задающих хоть какие-то ориентиры в дальнейших действиях. Осталось придумать, каким образом поддерживать в себе простуду. Первое, что приходило в голову — это испытанный холодный душ с последующим не-вытиранием и замерзанием. При мысли об этом он непроизвольно поёжился. «Тяжело, но необходимо. Надо крепиться. Наука требует жертв».
Но мужественные фразы звучали слабо и одиноко по сравнению с мрачными картинами, которые стали ему рисоваться. Если способствовать болезни, не зайдёт ли она слишком далеко? Вдруг он сляжет надолго и не сможет выйти даже в магазин за соком? Что, если простуда доведёт его до смерти? Ему вспомнилось зловещее лицо таты в сапожной мастерской. В тревоге и беспокойстве он заснул.
