Когда Лявон проснулся, уже смеркалось. Он перелёг головой на запад, подложив под грудь подушку, и с восторгом наблюдал, как солнце опускается за дома, окрашивая низы неба в теплеющие на глазах цвета, от бледно-зелёного к оранжевому, розовому и нежному сиреневому. Тончайшие волокна облаков, плывущие низко над горизонтом, постепенно раскалились до жёлто-красного. Не отрываясь, Лявон смотрел на солнечный диск, а когда вдруг захотелось чихнуть, и он полез за полотенцем, чтобы приложить его к носу и не брызнуть соплями, на внутренней стороне век отпечатался красный круг, медленно бледнеющий и через пару минут превратившийся в чёрный. Солнце коснулось крыши дальнего дома и быстро исчезало за ним, слегка расплющенное. Стало заметно прохладнее. Лявон натянул одеяло на плечи и поёрзал, пытаясь лечь в согласии с выпирающими пружинами. Появились звёзды, загорелись жёлтым редкие окна в тёмных глыбах домов. Он перевернулся на спину и смотрел вверх, мечтая о ней, о хуторянке. Она могла бы лежать рядом с ним, здесь, и её волос можно было бы касаться щекой. От таких мыслей сладкие мурашки пробежали по его спине, он улыбнулся и пообещал себе обязательно её найти, несмотря на прозрения или благодаря им. Снизу повеяло запахом листьев и травы. Он закрыл глаза и подумал, что этот вечер и эта ночь — самые счастливые в его жизни.
Ограбление банка и последующий день, проведённый с Рыгором, надолго насытили Лявона общением. И хоть он понимал, что научные изыскания — он теперь называл так свои рассуждения — продвинулись бы намного скорее при контактах с другими людьми, носителями уникального опыта, каждый своего, но разговаривать ему ни с кем не хотелось. К тому же им овладело тщеславное желание разобраться во всём самому, без посторонней помощи. Ему пришло в голову вернуться в район гаражей и выследить там Рыгорову старушку. Другой возможности увидеть реальную женщину Лявон придумать не мог. Чтобы избежать встречи с Рыгором, он запланировал операцию на субботу, традиционный банный день.
В пятницу вечером Лявон совершил своё болезнетворное омовение, задуманное накануне. Содрогаясь, он стоял несколько минут под ледяным душем, а потом, отгоняя мысль об одежде и одеяле, скорчился на полу в прихожей и мучительно долго сохнул. Лявону вспомнилось, как Адам Василевич предрекал ему неспособность работать в Академии наук из-за несобранности, медлительности и забывчивости. «А смог бы он сам вот так, холодной водой? Только ради эксперимента и познания? А смогли бы так академики? Занимаются наверное всякими пустяками в своих тёплых кабинетах и в мягких креслах, в то время как истина даётся лишь простуженным и отрёкшимся от себя».
После экзекуции, уже на крыше, он прислушивался к своим ощущениям и гадал, зависит ли степень прозрения от тяжести простуды. От холодного душа ему не стало ни хуже, ни лучше. Нос по-прежнему был заложен и истекал соплями, глаза слезились, горячая голова плохо соображала, иногда чихалось.
Наутро он спустился в квартиру, надел самые изношенные брюки и бледно-зелёную рубашку (цвет вчерашнего неба, вспомнил он), на его взгляд, самую неприметную и маскирующую из всех, что имелись в шкафу, и выступил.
Его район отличался особенной безлюдностью и тишиной. Шаги, казалось, разносились на много километров вокруг, отражаясь от асфальта и серых кирпичных фасадов. Позвякивая ключом в кармане, он шёл и всматривался в окна, выходящие на улицу. Кружевные занавески, цветочные горшки, куклы, радиоприёмники, стопки книг, статуэтки, часы, вазы, утюги. На верхних этажах идентифицировать предметы было уже трудно: это подставка для ножей или настольная лампа? Колонка или хлебница? Иногда ему до покалывания в кончиках пальцев хотелось проникнуть за окно и приложить ладони к этим выцветшим на солнце предметам, увидеть, что окружает их, в чьём соседстве им приходится быть. Вдохнуть запах комнаты, рассмотреть её всю, пройти по ней и остановиться в дверях следующей. А впереди будут ещё и ещё комнаты, уводящие одна за одной в молчаливые глубины.
За размышлениями путь пролетел незаметно. Лявон, с удовольствием прокладывая на своей мысленной карте города новую линию передвижения, свернул из Радиаторных переулков на улицу Чигладзе, миновал парк аттракционов и «Минскэкспо», прошёл по мосту над Свислочью и по улице Сурганова, разделяющей район старых пятиэтажек и частный сектор. Перед парком Лявон свернул на улицу Карастояновой и через пять минут уже стоял на том месте, с которого Рыгор показывал ему окна, содержащие старушку. Солнечный свет падал на фасад дома слева наискосок, и под таким углом была хорошо видна пыль на стёклах окон. «Если бы там жила бабушка, она бы не преминула вымыть окно. Скорее всего, квартира пустует, а Рыгору всё померещилось. Хотя с другой стороны, старушка может быть неряхой. Или инвалидом. Или у неё плохое зрение». Тень от листвы клёнов, растущих на тротуаре, легко колебалась на окнах и кирпичной стене, дразня воображение. В какой-то момент Лявону даже привиделось движение седой головы за стеклом.
