– Простите меня. – Мистер Браун уныло обхватил себя за колени. – Я вообще не играю в карты. – Взгляд его переместился на стенные часы с деревянными листьями, обрамлявшими циферблат в форме скворечника; а когда из часов выскочила кукушка, Браун вздрогнул, будто укушенный, птица же невозмутимо прокуковала десять раз. Я вдруг вспомнила "птичьи клетки", мерно покачивавшиеся в ушах Гиацинты, когда она чеканила зловещие предсказания Шанталь: "…и написано то не на стенах… а в книге".
Эрнестина, взяв в руки "Мамочку-монстра", бегло пролистывала ее с торжественно-мрачным выражением лица.
Мистер Браун почесал бровь:
– Что, интересно, происходит на этом их собрании?
Велико было мое искушение запихнуть его подальше в угол. Мне бы ваши заботы, мистер Браун!
Графиня потрепала его по руке:
– Расслабьтесь, голубчик! Красотка рассказывает им, куда лучше поместить вишенку на пироге.
Он с трудом выбрался из кресла.
– Моя Лоис всегда была хорошей женщиной, в церковь регулярно ходила. И с чего на нее нашло это безумие? Сам-то то я ни на одну женщину не глянул – с того самого дня, когда зашел в торговый центр, чтобы купить обручальное кольцо для другой девушки. Продавщицей оказалась Лоис. Она улыбнулась мне – и дело было сделано. Через шесть лет мы поженились.
– Ах вы, старый романтик! – Эрнестина продолжала угрюмо листать "Мамочку-монстра".
– Ни в чем ей не отказывал, подарил семерых детей.
–
Остановившись под портретом Кота-Мертвеца, мистер Браун, очевидно, тоже ощутил в себе признаки трупного окоченения.
– Я всегда ценил ее труды. Когда Лоис наводила порядок в бельевом шкафу, я обязательно хвалил ее. Не уставал повторять, что она самая лучшая стряпуха в нашем городе. Что же случилось? Чего ради ей понадобилось вступать в это чертово, прошу прощения за мой французский… – Соланж покровительственно улыбнулась, – …секретное общество? – Он стукнул кулаком по ладони. – Эта дамочка, Валисия Икс… я бы доверял ей не больше, чем разъяренному носорогу.
По зрелом размышлении я прониклась симпатией к этому мужчине.
– Что поделаешь, у женщин свои потребности, – с грустью заметила я. – Это не означает, что раз в неделю мы испытываем непреодолимое желание пробежаться нагишом по супермаркету, зажав в зубах кусок сырого мяса, однако бельевой шкаф, пусть в нем и царит идеальный порядок, не всегда утешает женскую душу.
Но мои слова утешения впустую сотрясли спертый воздух.
– Не понимаю, как Лоис могла увлечься всем этим! – простонал мистер Браун и безнадежно взмахнул рукой, отправив в лихой пляс канделябр на каминной полке.
Эрнестина оторвала глаза от книги, заложив страницу пухлым пальцем.
– Когда мы вошли сюда, мой Бинго сказал: "Мама, эта комната выглядит так, будто выжидает момент, чтобы кого-нибудь убить".
– Ну конечно! Разве не эта участь постигла злобного дворецкого из "Печального дома"? – воскликнула Соланж. – Ведь его нашли заколотым в самое сердце на том самом подоконнике, верно? – Графиня, сверкая черными глазами, указала на бархатные гардины.
Эрнестина издала тревожное бульканье. Ее пухлые щечки надулись, неожиданно придав ей нелестное сходство с сыночком Бинго. Но не наш разговор был тому причиной.
– Боже милостивый, какая ужасная книга! – Она жадно пролистнула еще несколько страниц "Мамочки-монстра". – В детстве Мэри Фейт переживала "танталовы муки" – ее собственные слова, – живя рядом с этой развратной женщиной. Здесь она рассказывает, что долгие годы считала служанку Бегиту своей матерью. А к Теоле Фейт она должна была обращаться не иначе как "мисс Фейт" – до одиннадцати лет, когда в качестве подарка на день рождения несчастной девчушке было разрешено называть ее Теолой.
– Они действительно жили здесь? – Заинтересовавшись, Соланж присела на подлокотник дивана.
Снова шелест страниц. Эрнестина скрестила тыквенно-брючные ноги и испустила протяжный вздох – от ее жакета тотчас отлетела пуговица.
– Вот, слушайте: "Моя мать утверждала, что Менденхолл ей подарил Ричард Гринбург, который приобрел его для съемок "Печального дома". В те редкие случаи, когда матушка наведывалась в этот дом, она неизменно отказывалась взять меня с собой. Почему? Она говорила, что мне будет скучно. Вместо меня отправлялась ее любимая собачка – спаниель Ванилла, – которую мама наряжала в мои платьица. Мои слезы и мольбы не трогали мамочку. До сих пор перед глазами стоит ужасная картина: она откидывает назад серебристую головку и заливается этим своим маньячным смехом".
–
Хендерсон Браун резко выпрямился и сразу подрос на семь дюймов.
– Моей Лоис нечего делать в этом зловещем месте. Я позвоню детям и заручусь их поддержкой. – Он рванулся к двери.
– Только не отсюда, – прервала его полет Эрнестина. – Когда я захотела позвонить Франку, эта дамочка Джеффриз объявила, что в доме нет телефона.