— Какой же ты ему удел дать посоветуешь?
— Тот самый, какой дал бы своему старшему сыну, Коломну! Тогда и московские бояре тебя поймут.
Василий Васильевич уже неделю томился в келье. Только и дел у него сейчас, что хлебать овсяный суп и молиться. А клал поклоны он рьяно, и свет через узкую бойницу ложился на его сгорбленные плечи. Наказывал его Бог, стало быть, есть за что. «Марфу обидел!» И князь старательно наложил на грудь размашистый крест, согнулся; лоб почувствовал прохладу камня.
Посмотрел Василий в окошко — в небе бездонной рекой разлилась синева. Ласковый жёлтый луч заплутавшимся путником проник в монашескую келью. Хорошо сейчас во дворе. Тепло. Видать, трава кругом.
Князь поднялся, тронул рукой дверь, и она заскрипела, выдавая тайные помыслы узника. Вместо привычного стража в проёме показался саженного роста монах в схиме[30] и пробасил густо:
— Не велено пускать, князь. Погодь ешо. Не приспело твоё время.
Хотел было Василий осерчать на монаха, уже рука поднялась для расправы, но гнев испарился под суровым взглядом чернеца[31], и сил хватило лишь на то, чтобы кротко коснуться двумя пальцами выпуклого лба.
— Ступай!
Монах притворил за собой дверь.
Убого в келье. Вместо кровати — скамья, вместо подстилки — пук соломы, стола нет вообще. Это не московский дворец, где одних палат в Теремной, почитай, с дюжину насчитаешь! Да чего уж там вспоминать. А одежда? Вместо княжеского бордового плаща — монашеское рубище. Сумел позаботиться дядя о племяннике! Да и рубище-то ношенное каким-нибудь святым затворником: на локтях протёрто, а клобук монашеский изрядно порван.
Не собирался Василий смириться: и князем толком не побывал, а уже в монахи подался. Не для этого у Мухаммеда великое княжение выпрашивал, чтобы под схимой состариться. «Вот ежели в Москву бежать, — серьёзно рассуждал Василий, — там уже бояре не выдадут, все, как один, за великим князем пойдут». Помнят бояре ещё его батюшку, он их в боярство и вывел.
За дверью, словно подслушав тайные мысли князя, густо раскашлялся монах. «Не уйти отсюда, — думал князь, — и версты не пробежишь, как схватят! А ежели подкупить: обещать серебро, золото, может, позарится чернец?»
Василий Васильевич приоткрыл дверь и окликнул монаха:
— Чернец, крест с моей груди возьми в подарок. — Снял князь тяжёлую золотую цепь с шеи и протянул её монаху.
Видно, бес попутал схимника, потянулась его рука к сверкающим камням и тут же отдёрнулась, как от огня. Сумел победить монах искушающего его беса.
— Не могу, князь, — совладал с собой схимник. — Мой крестик хоть и поплоше и на нити держится, но менять его даже на золото не стану. Матушка мне его дала перед тем, как душу свою Господу отдала. Дорог крестик мне. Видно, ты меня о чём-то попросить хочешь. Если это в моей власти, тогда выполню.
— Как тебя звать, чернец?
— В послушниках нарекли Зиновий, «богоугодно живущий», значит.
— Отец Зиновий, помоги из монастыря выбраться, дам тебе всё, что ты пожелаешь. Хочешь, помогу игуменом монастыря стать?
Усмехнулся чернец:
— Ничего мне не надо. Если я милость великую от себя отринул, княжеский крест не взял, так зачем мне ещё что-то? Да и не могу я! Клятву на верность Юрию Дмитриевичу давал. А теперь ступай к себе в келью, Василий Васильевич, и не тревожь меня более.
Третья неделя пошла, как Василий в заточении. Весна хорошела красной девкой и врывалась в тёмную келью Василия Васильевича криками жаворонков, волновала его младое сердечко. С женой ещё вдоволь не налюбился, детишек не нарожал, а уже в монахи идти.
Василий Васильевич не слышал, как на монастырский двор въехал отряд всадников. Впереди, облачённый в золотую броню, ехал Семён Морозов. Боярин спрыгнул на землю, звякнув шпорами.
— Игумен, почему гостей не привечаешь? — басовито укорил боярин вышедшего на крыльцо старика. — Или слуги князя Юрия у тебя не в чести?
— В чести, боярин, в чести, — засуетился игумен, — только за усердием своим и молитвами прихода твоего не расслышал. Эй, братия, готовьте стол, боярин великого князя к нам в обитель пожаловал! Может, с дороги ноги желаешь вымыть?
— Нет! Веди к Василию.
Василия, как опасного преступника, прятали в подвале, от глухоты его отделяло небольшое узенькое оконце у самого потолка. Зябко сделалось Семёну Морозову. Стены такой толщины, что и сам узником себя почувствовал.
Увидел Семён Морозов князя великого, и боль сжала сердце. Исхудал Василий Васильевич за две недели: длинные руки плетьми висят, а юношеская жиденькая бородка топорщится неприкаянно. Едва удержался боярин от того, чтобы не прижать к груди отрока. Сдержанно поклонился в ноги его милости, известил о воле князя Юрия Дмитриевича:
— Свободен ты отныне, великий князь. Юрий Дмитриевич, как наследника своего старшего, городом Коломной тебя жалует. Поезжай в удел свой.
