– Тут у них две комнатки для этого дела есть, – пришел на помощь Меншиков. – Вон в ту дверь ступай, Петр Алексеич, там всё приготовлено!
– Милая барышня, – обратился Петр Алексеич к Алене. – Угодно ли вам?
А сам уже руку протянул, взял ее за тонкое запястье, со стула сдернул.
Алена едва не обмерла.
– Что ж ты так-то, впопыхах, государь? – вмешался шустрый Алексаша. – А еще выпить, а помиловаться? Вечер-то долог!
– Потом выпьем, – государь решительно поволок за собой Алену в распахнутую фрау Эльзой дверцу. Она обернулась, хотя знала – никто на ее отчаянный взгляд не отзовется, никто выручать не кинется, и увидела, как переглянулись Таубхен и Лотхен. У обеих от изумления рты приоткрылись – надо же, какой вкус у московитов…
Комнатка оказалась мала и тепла до чрезвычайности. Дверь захлопнулась. Петр сел на узкую постельку, поставил Алену перед собой – как раз и вышло, что глаза в глаза, губы в губы… Обнял, удерживая длинными руками на расстоянии. Оскалился, встопорщил усы. Негромко рассмеялся. И тогда лишь привлек к себе, поцеловал в губы.
Отродясь Алена не ведала, что можно так бесстыже целоваться.
Она уперлась руками в грудь государю, но был он хоть и тонок, да силен. Не выпустив, завалил на постель, придавил собой, а поцелуй-то всё длился, длился! Изнемогла Алена. Когда оторвался от нее Петр Алексеич – насилу дух перевела. И вдруг сама рассмеялась – вон оно как, выходит, быть-то должно!..
Алена смеялась, лежа на спине, а глазки-то сами закрылись, а руки-то сами разметались. Она и не ведала, как этот смех был соблазнителен. Государь повозился малость, высвобождая всё, что для блудного дела потребно, снова поцеловал – и вместе с долгим поцелуем приступил к тому делу, к своей государевой радости…
Алена безропотно всё позволила – уж больно ошалела от поцелуев.
Не успела она и приладиться к неожиданному любовнику, как всё, для чего он ее сюда затащил, и совершилось.
Петр Алексеич приподнялся на локтях, поцеловал Алену в щеку, встал с постели, отвернулся и стал портки в порядок приводить. Тут лишь выяснилось, что он и башмаков не снимал…
Алена одернула юбку, села на постели, подтянув коленки.
Государь улыбнулся ей, дурашливо поклонился – и вышел.
А она так и осталась сидеть на постели – не осчастливленная, не потрясенная, а скорее озадаченная.
Возможно, с Дунюшкой у Петруши всё получалось не так – во всяком случае, в первые месяцы их супружества. То, что вышло сейчас между Аленой и десятником Петром Михайловым, было стремительно и безрадостно.
И воспротивиться натиску Алена не могла – как же государя-то отпихнуть?… – и любить его ей было не за что. А главное – до того быстро совершилось это нехитрое дело, что мысль о своей измене Дунюшке пришла Алене в голову только опосля – когда и юбки она одернула, и чепчик в порядок привела.
В дверь постучали.
– Что ты там, спишь? – спросил развеселый бабий голос на немецком языке. – Давай-ка выбирайся! Постелька нужна! Нам уж невтерпеж!
И раздался смех – сперва лишь бабий, а потом присоединился и мужчина. Надо полагать, Алексаша.
Не так уж много уютных комнаток с постельками было в этом доме.
Алена привела в порядок покрывало и подушки, выровняла край нарочно выпущенной простыни, обшитой грубым кружевом, а тут и дверь распахнулась.
На пороге стояла не красавица Лизхен, а почему-то Таубхен в съехавшем чепце, хохочущая во весь рот, и ее грудь вся полностью вылезла из шнуровки. Бабу эту обнимал за плечи красавец Алексаша, и судя по веселой роже, он анисовкой не пренебрег.
Вдруг Меншиков уставился на Алену с великим изумлением, приоткрыв рот, и смех его как-то вдруг угас, растаял…
– Девка!.. – неуверенно и быстро сказал он вдруг по-русски, и Алена поняла – ему чудится, будто признал ее. Трезвый – не заметил, выпивши – признал! Хуже того – он увидел, что она поняла диковинное для немецкого города слово.
– Прошу вас, – тут же по-немецки отвечала Алена, проскальзывая мимо него в дверь и возмущаясь собой – надо же, пошла на такое опасное дело, а не наложила на себя хоть простенького оберега!
Но поздно уж было оберегаться, оставалось лишь нападать.
Алена подошла к столу, налила себе анисовой водочки, отхлебнула и с рюмкой отошла к окошку, а там уж и зашептала, глядя на колеблющийся кружок анисовки, что согревалась от жара ее руки.
– Говорил царь Азарат, приговаривал, он врагам моим наговаривал: «Будьте вы, супостаты и недруги, как столбы в избе, не было бы у вас ни ума, ни разума, ни мысли, ни памяти, ни советов, ни посулов, – бормотала она беззвучно. – Кости, череп разойдутся, мысли киселем расплывутся, очи в сторону заведутся, а заснут сном глубоким – не проснутся. Ходить будут спящие, спать будут сидящие, говорить, зевая, ничего не понимая». Во имя Отца, и Сына, и Святого Духа. Аминь.
И выплеснула водку наземь.
Хоть и было в той рюмке – воробью на два глоточка, а увидела Алена явственно, что растеклась анисовка по всей комнатке. Никто другой, правда, и не заметил…
Не так это нужно было делать, ну да ладно.
