Внутренним взором Шурочка увидела прохладные сочные луга. Над ними висел низкий густой туман, какой бывает в горах. Примерно так она представляла Англию или Новую Зеландию, где никогда не бывала. Ясно было одно: места эти очень-очень далеко, на самом краю земли. Там в воздухе вечно висела хмарь, а ветер колыхал высокую ароматную зеленую траву. Годами нельзя было встретить ни души – ни человека, ни овцу, ни даже бродячую собаку. Но именно там она увидела себя. В полном одиночестве. Хрупкую, маленькую, одетую в тяжелые, ржавые, холодные рыцарские доспехи. Это был страж границы – та самая сила внутри Шурочки, что запрещала ей плакать на сцене. Кто же велел ей нести одинокую службу в суровых условиях, а потом бросил, забыл, потерял?
Статский советник Николай Васильевич Алексеев. Папа. «Запрети себе чувства, или они тебя погубят», – таким было его послание. Он не говорил этого словами, но показывал своим образом жизни.
По долгу службы отцу пришлось стать безжалостным и хладнокровным, чтобы выполнять не самые приятные поручения, идти по головам. Он выбрал карьеру, работу мозга, а чувства задвинул на дальний план. Не только болезненные, но и радостные – поэтому в глубине души Николая Васильевича всегда тлело страдание. Он отказался от ярких и глупых страстей во имя благополучия семьи, комфортной жизни и видного положения в обществе.
Сдержанность была главной его чертой. Запрет на проявление чувств – правилом, которое он вывел опытным путем. Шурочкино сознание с раннего детства впитывало папино отношение к себе и миру. Так и получилось, что Николай Васильевич велел ей охранять границу, за которой находилась неизведанная и опасная территория чувств.
Но Шурочка – другой человек. У нее особые задачи в жизни. Она обязана пересмотреть свои установки. Позволить себе творческую мысль и живые эмоции. Она актриса, и ее существование в новой реальности напрямую зависит от того, насколько она сможет расширить внутренние границы чувств.
– Я объявляю себе свободу! – сказала Шурочка.
Она забыла, что в комнате спит соседка. Слова прозвучали слишком громко. Но заливистый храп Тамары Аркадьевны не сбился ни на полтакта. Вдвойне удивительно, что Шурочку он больше не раздражал. Наоборот, убаюкивал.
Наутро пришлось вернуться в хлев. В гримерке Летнего театра прогнили полы, поэтому вместо нее приспособили проклятый многофункциональный сарай. Григорий Павлович назначил генеральную репетицию на полдень. На ней труппе предстояло впервые сыграть вместе с екатеринодарскими статистами и актерами второстепенных ролей. К началу прогона антрепренер велел каждому нанести полный грим и выбрать подходящий наряд в костюмерной Летнего театра.
Керосинка в хлеву коптила так, что Шурочке каждую четверть часа приходилось вычищать из носа черные шарики. В букете запахов, источаемых ее платьем, были нотки влажной песьей шерсти. Их перебивало что-то ядреное, химическое. Перед самым лицом дребезжал комар, но в полутьме Шурочка никак не могла его изловить. Она инстинктивно схватилась за паклю, торчащую среди досок, когда Аристарх в очередной раз больно дернул ее волосы гребнем.
Она сначала бранила его, а он оправдывался, что никогда в жизни не работал гримером, да еще и с женщинами. Потом оба просто молчали. Выбора не было – Тамара Аркадьевна объединилась с Калерией, Григория Павловича попросить о подобном она постеснялась. Сама Шурочка сложных причесок себе делать не умела, в таких вопросах ей раньше помогала мама или прислуга. Они с Аристархом уже успели немного друг к другу привыкнуть, когда в дверном проеме нарисовался мужской силуэт в одних шароварах.
– Матюшка, хоть бы ты накинул что-то, входя на женскую половину, – возмутился Аристарх.
– Сколько тебе повторять? Я теперь Матье, а не Матюшка! А Григорий Павлович сказал, здеся обе половины. Я так и понял, что в наш любимый хлев надо итить. Тут же у нас главная жопа. Половины. Поняли же? – И он заржал.
Шурочка закашляла, чтобы скрыть смех. Она не планировала снисходить до Матюшиного уровня, но, как назло, ее ужасно смешили глупые туалетные шутки. Матюша шагнул ближе к керосинке. Увидев его лицо, Аристарх бросил гребень прямо в Шурочкиной прическе, всплеснул руками и свистнул. Она тоже обомлела. На Матюшиной скуле запеклась кровь, верхнее веко походило на переполненную грозовую тучу. Та бровь, на которой чудесным образом не осталось и царапины после истории с вазой на спиритическом сеансе, походила теперь на кусок освежеванной баранины.
– Бог мой, Матюша, как же ты будешь на премьере, – прошептала она.
– Поколдуешь, гример? – подмигнул Матюша Аристраху здоровым глазом.
– Не хочу тебя расстраивать, но я бы не стала на него надеяться. – Шурочка покачала головой, и из ее волос вывалился гребень.
Но Аристарх воспринял беду Матюши как творческий вызов. Он бросил Шурочку самостоятельно воевать с колтунами и принялся толочь ступкой в чаше какие-то порошки. Он буквально лепил на разбитом лице, дул на раны и даже шептал что-то вроде заклинаний. Неотрывно провел за работой два с половиной часа, как художник перед по лотном.
