— И часто он в загулы уходит?
— Ни Боже мой, барин! Никола Василич пьют изредка и меру знают. Оне же кто? Торговый люд. А торговому люду не гоже горькой упиваться, иначе капиталы не удержуть!
— А есть у твоего хозяина любимая ресторация?
— Не-е-е. Завсегда в разные ездют. Год назад в «Метрополе» гудели, а давешний раз приказано было везти к «Яру». Там три дня и проваландались — оне внутрех, а я под окнами.
— Ты что же, безотлучно дежурил? — удивился Мармеладов.
— А как иначе? — пожал плечами кучер. — Никола Василич после первой же бутылки завсегда впадают в беспамятство. Не ведают, что творят, кого ругают, кому морду бьют… Даже имя своё забывают порой. Не можно их бросать в ентаком состоянии.
— Хм… А когда Игумнов не пьёт, какой он человек?
— Хороший. Хотя порой на них и в тверезый день накатывает… Могут и оплеуху отвесить. Правда, потом могут и целковый дать. А могут и не дать. Приехали, барин!
Сыщик зашел в почтовое отделение, а по возвращении резко переменил тему.
— Скажи-ка, любезный… А Маришка… Она какая?
— Святая, барин. С нашим братом завсегда ласковая, голоса не повысит. А чтоб за вихры таскать — ни-ни.
— Стало быть, тебе хозяйка нравится?
— Ишо как! Да я за Марину Ляксандровну любому горло разорву!
— А что насчёт других слуг? Кто-нибудь ее недолюбливал?
— С чего бы енто?
— Например, из лояльности к законной жене хозяина.
Кучер натянул вожжи, останавливая лошадей, развернулся на козлах.
— Я про енту вашу лаяйтельность ничего не знаю. Я же не пес какой… Но мы другой хозяйки в глаза не видывали. Жинка-то купеческая в Ярославле осталась, а прислугу в ентот дом Никола Василич туточки набирали, — он гордо подбоченился. — Московские мы!
— А что думаешь о бегстве хозяйки?
— Мне, барин, думать не положено. Мое дело крохотное: вороных нахлестывай да помалкивай… Н-но, мосалыги!
Мармеладов выдержал паузу и произнес бесцветным голосом:
— И то верно… Что ты можешь знать про отъезд Маришки? Ты же в то время у «Яра» кулючил. Темнота…
— Да как же не знать-то? — обиделся мужичонка. — Нешто я глухой?! Сам слыхивал, как горничная кухарке сказывала: убёгла Марина Ляксандровна с одним… ентим…
— Офицером?
— Не… Саквояжем. Посередь ночи убёгла. Вечёр была, а на утро ужо и след простыл. Но самое антересное… Привратник у главных дверей божится, что никого не выпускал. Выходит, хозяйка из окна на двор спрыгнула, а там уж через лазейку в изгороди убёгла. Алебо призраки заграбастали.
Он перекрестился на купола церкви Иоакима и Анны, мимо которой как раз проезжали.
— Призраки? — переспросил сыщик.
— Дык особнячок-то Игумновский проклят. Все Замоскворечье называет его «окаянным домом», никак по-иному.
— Кто же его проклял?
— Знамо кто. Архитехтур. Никола Василич ему мильён посулили, за хоромину-то, а отдали токмо половину. Ну, тот с горя и застрельнулся. А перед смертью проклял дом, чтоб никому в ём житья не стало.
— Давно это случилось? — насторожился Мармеладов.
— С тех пор, почитай, год прошел.
— И что же, весь год в окаянном доме чертовщина творилась? Призраки лютовали?
— Ой, ды прям. Кто ж в эти байки поверит?! — кучер хихикнул в кулак. — Просто вспомянулось. Тута ведь яснее ясного, что не в призраках дело. А в харахтере Николы Василича. Оне одне лютуют. Вот Марине Ляксандровне житья-то и не стало… Приехали, барин!
Дом напоминал шкатулку, точнее три шкатулки, сдвинутые вместе. Центральная часть — два этажа под косой крышей — уже сама по себе производила приятное впечатление и вызывала зависть соседей. Для большинства купцов и такой особняк — предел мечтаний. Но Игумнов велел пристроить ещё два крыла. Левое, с вычурной резьбой и арками, напоминало боярские палаты эпохи Ивана Грозного. Правое было сделано во французском стиле: выступающая башня, уютный балкон, — все как во дворце Фонтенбло. Это смешение архитектурных стилей лишний раз подчеркивало противоречивость натуры хозяина, да к тому же отдавало безумием. Кто в здравом уме захочет сочетать голландский красный кирпич и белый камень из Суздаля?! А взгляните на фасад: весь разукрашен фарфоровыми картинами с птицами и цветами, от которых рябит в глазах. Такое впечатление, что Игумнов до последнего выбирал один из многих вариантов, а в итоге ни от чего не смог отказаться.
Сыщик прошёл мимо пузатых колонн, задев цилиндром декоративную шишечку, свисающую с арки. Как только он ступил на крыльцо, высокие двери распахнулись. Швейцар нарочно следил в окошко, чтобы потрафить гостю — входите, господин хороший, только вас и дожидаемся.
Внутреннее убранство продолжало удивлять полным отсутствием гармонии. Сказочные узоры на стенах, достойные дворцов былинных князей, соседствовали с французскими гобеленами и картинами импрессионистов. Лестница на второй этаж была сделана на античный манер, с дорическими колоннами. А дальше на каждом шагу попадались новомодные заморские мебеля — гнутые ножки утопают в турецких коврах. И снова гобелены, ни единой стены без гобелена.
— Ошеломлены, а?
