– Нет, – отрицательно покачал головой Порозов, – Хотел, да не вышло. Приехал как человек – но его даже в парк не пустили. Второй раз стороной, тишком хотел пойти, да не смог. Тогда мы и подумали, что там колдун поигрывает. На рожон нам лезть было не с руки, чего ж против мага-то лезть, хотели как-нибудь с оказии с людьми Меньковича потолковать. Вот и потолковали.
– Постой, так вы знали, что люди Меньковича будут здесь?
– Нет, откуда? – Алексей хмуро помолчал и потом продолжил:
– И как же странно получается: они совсем не удивились. Знали, собаки, точно про оборотней знали. А то, что один погиб, так то просто случайно.
– Стефка что-нибудь заметил?
Порозов кивнул:
– Говорит, лозник чуял, что оборотни близко. Но не насторожился.
– А должен бы?
– А то ж, – усмехнулся Алексей, – бестия бестию что колдун колдуна жалует. Только своих и терпит.
– Выходит, хозяин водников и хозяин оборотней – заодно?
– Или один колдун. Сам подумай, чародей, как могут два колдуна ужиться на одном болоте? Ни в жисть. Слопают друг дружку, только смотри, что б под раздачу не попасть. И как по мне, так один колдун завсегда лучше двух. Иль ты не согласен?
Оболонский рассеяно глянул на него и отошел, ни сказав больше ни слова.
Пока остальные собирались да укладывали тело мертвого Германа и раненого Аськи для перевозки (старичка и человека Меньковича, подумав, уложили в коляску и оставили на дороге в надежде, что их подберут и довезут до города и без их помощи – очень уж не хотелось преждевременного вмешательства властей, охочих до дознания чужаков), Оболонский спустился к ставу, чтобы хорошенько все обследовать.
Выводы не порадовали: в нескольких шагах от того места, где упал Герман, Константин обнаружил слабые отраженные следы чародейства, настолько слабые, что не ищи он специально – ни за что не нашел бы. Причем если бы Оболонский искал прямые следы магических действий, то не только не нашел бы ничего, но своими действиями уничтожил бы и последние намеки на магию, как исчезает капля крови, залитая ведром воды. По какому-то наитию Константин не стал рассчитывать на очевидное и воспользовался нечасто применяемым эффектом Крантена, позволяющим разложить временные структуры магических потоков на составляющие, и хоть это лишало его всякой возможности исследовать содержательную сторону примененных заклинаний и определить «оттиск» того конкретного мага, что оставил эти следы, результат все же был. А дальше – дело догадок, но Оболонскому нисколько не пришлось ломать голову, чтобы понять наверняка – здесь находился некто, использовавший для прикрытия иллюзию невидимости, а после постарался тщательно прибраться за собой. Вот почему никто ничего не видел. Невидимка не был бестией, иначе видцы обязательно почуяли бы его. Невидимка был человеком, хладнокровным убийцей и опытным магом, не лишенным склонности к куражу и риску, однако о нахождении другого мага поблизости не подозревал, иначе поостерегся бы столь откровенно демонстрировать себя: иллюзия иллюзией, а для другого мага она не помеха.
Да, убийца сильно рисковал бы, не случись той стычки Германа и Константина на полянке, не повздорь они и не отвернись Константин, услышав звуки драки на ставе.
А в результате вышло, что убийца и вовсе не рисковал. Пришел, убил под носом у Оболонского и исчез.
Возвращение тауматурга ведьмаки встретили недружелюбным молчанием, и только Подкова горячо нашептывал на ухо Алексею Порозову, настырно суя ему под нос нечто, завернутое в замусоленный ситцевый платочек.
От места, где скрывался Оболонский, наблюдая за тем, что происходит на ставе, отъехали недалеко – чуть поодаль, за укрытой буйной малиной поляной, в глубине пышущего смолистым жаром соснового бора ведьмаки оставляли своих лошадей и пожитки. Оттуда-то и собирались ехать дальше, да задержались малость, дожидаясь Константина.
