Необычная словоохотливость Порозова, которая объяснялась конечно же немалым потрясением от смерти Германа, сменилась угрюмой замкнутостью. Мрачные взгляды, которые он бросал на Оболонского, были полны досады и скрытой угрозы, но тауматург на это и ухом не повел. За спиной Алексея шумно сопел Подкова, нервно вытирая плечом налипшие на лоб влажные волосы и бестолково размахивая ручищами, которые имели обыкновение очень быстро найти себе применение, коли рядом завязывалась драка… Прислонившийся к дереву Стефка, чуть изогнув тонкие губы в мерзопакостной ухмылке, из-под полуприкрытых век следил за всеми черными бусинами глаз, а пальцы его между тем виртуозно играли несколькими камешками, которые при желании безошибочно попадали в цель и могли надолго лишить человека сознания. Лукич оставался с Аськой на другой поляне, но будь он здесь, наверняка горестно бы вздыхал и качал головой – единственный, кто не жаждал крови, по крайней мере так явно. Оно было понятно – ведьмаки желали мстить, мстить грубо, жестко, скоро и наверняка, но истинный враг где-то предусмотрительно затаился, его еще нужно было найти, а на Оболонском, которого невзлюбили с первого взгляда, можно было отыграться прямо сейчас. И плевать на то, что он маг. Ненависть пересилила даже извечную боязнь и осторожность. А может и наоборот, именно этой самой боязнью и подогрелась.
Неприкосновенность магов была мифом, самими же магами усердно и тщательно поддерживаемым. Не было защиты на каждый случай жизни, не было спонтанных молний, срывающихся с кончиков пальцев по мановению руки, не было сказочного «замри». Были загодя заготовленные формулы и подходящие к случаю амулеты, были словесные увертки и иллюзии. Чаще всего выйти из сложной ситуации помогала именно смекалка и опыт, чем действительно магический Дар. Увы, тауматург был человеком, которого можно избить, изувечить и убить, как и любого другого человека. Вот только догадывались об этом не все. И вовсе не с подачи самих магов. Им ни к чему трубить о своей «человечности», куда лучше оставаться в глазах окружающих «неуязвимыми».
Константин старательно делал вид, что напряжение, сгустившееся грозовой тучей, ему нипочем, однако спиной к ведьмакам не поворачивался, краем глаза следя за каждым их движением. Его чуть замедленные движения могли бы показаться спокойными, если бы не повторяющийся время от времени непроизвольный жест – поглаживание подушечкой указательного пальца свисающего с браслета необработанного аметиста, оправленного в серебро, но тусклого и невзрачного. Немногие знали, какой силой обладает этот амулет, а еще меньше испытали его мощь на себе и остались невредимы. Амулет был устрашающим оружием, но Константин держал его под рукой не столько ради защиты, сколько для демонстрации сил, он не хотел бы его применять, поскольку контролировать его мощь было столь же трудно, как удерживать направление горного потока, а последствия могли быть непредсказуемыми. С вещами, созданными магией и для магии, вообще нужно быть предельно осторожным. Куда проще использовать некоторые нехитрые заклятья, да в драке обычно не бывает времени на то, чтобы эти самые заклятья осуществить по всем правилам: пока ты будешь тщательно-размеренно произносить слова и махать руками, кто-то может успеть отмахнуть тебе эти самые руки по локти. Да, маг был не так неприкосновенен, как хотелось бы. Да, об этом не многие знали, но эти конкретные ведьмаки, с неприязненными минами снующие между соснами, о чем-то подобном если не знали доподлинно, то явно догадывались.
Оболонский под недружелюбными взглядами без особого рвения порылся в вещах Кардашева, не нашел ничего, заслуживающего внимания, отложил скудные дорожные мешки, голубиную клетку с воркующей птицей да шпагу старинной работы и, не глядя в сторону ведьмаков, равнодушно заметил:
– Чтобы к вечеру и духа вашего здесь не было. Повторять не буду.
– А ты нам не указывай, – тихо-угрожающе ответил Порозов, отрываясь от истекающей смолой сосны и делая шаг вперед. Крохотный, в ступню шажок, но это уже было действием, с которым следовало считаться. Оболонский встал, медленно и обстоятельно отряхнул ладони одна о другую, посмотрел в глаза Порозову.
– Герман предупреждал, что ты нам мешать будешь, но ты оказался той еще сукой, – колко и сухо произнес Алексей и протянул раскрытую ладонь, на которой среди складок грязного платочка виднелась плоская серебряная коробочка, – Твоих рук дело?
Константин нарочито брезгливо отодвинул пальцем в сторону замусоленный край ситчика, взял коробочку, небрежно вытер ее ладонью и молча сунул вещицу в карман. Пауза затянулась, а душный воздух вокруг как будто стал еще тяжелее.
– Знаешь, где Подкова ее нашел? В трех шагах от тела Германа. Сзади, в траве, – мрачно сказал Порозов, не дождавшись хоть какой-нибудь реакции Оболонского, – Это ты ее там потерял?
