Я приехал в Лондон, когда английская пресса была заполнена догадками по поводу внезапного решения Салвесена продать все свои китобойные флотилии. В его лице переставала быть китопромышленником целая страна. Англичан волновало, куда он теперь вложит свои деньги. Бесплодная Южная Георгия сделала его миллиардером, а Великобританию — диктатором китобойной Антарктики. Там, во льдах далекого юга, он был Англией. А кем станет здесь, в самой Англии? Кого разорит, кого вознесет?
Салвесен хранил молчание. Его, не читавшего газет, газетный ажиотаж обходил стороной. Журналистов это только распаляло. Рождались новые догадки, предположения, сенсационные открытия, не имевшие под собой никакой почвы.
Мое профессиональное любопытство тоже взбунтовалось. Было интересно просто увидеть этого загадочного миллиардера. Главное, я хотел узнать, что он думает о дальнейшей судьбе Грютвикена, который так неожиданно бросил, и, судя по всему, навсегда. Шутка ли, отказаться от собственного порта, промышленных предприятий, пусть маленького, но все же города!
Разумеется, я не был хитрее английских журналистов, но мне повезло — в Лондоне был Бенджамин Хоулс, хорошо знакомый с характером миллиардера и его хобби. И еще у меня было удостоверение младшего научного сотрудника, прикомандированного к китобойной флотилии «Советская Украина». Оно натолкнуло нас на удачную мысль и помогло окончательно убедить Салвесена в моей причастности к географическим исследованиям Антарктики. Географы плавали и на его флотилиях.
О нашей почти двухчасовой беседе рассказывать не буду. Длинно и не суть важно. Один изощрялся в ученых вопросах, другой, напыщенный и смешной в своем ликующем тщеславии, демонстрировал эрудицию метра.
Потом я сказал:
— Жаль, мистер Салвесен, что вы продаете свои флотилии. Такая прекрасная возможность для ученого, посвятившего себя проблемам Антарктики… — Я старался, чтобы в моем голосе прозвучало искреннее огорчение.
Попыхивая тонкой, как карандаш, сигарой, он сворачивал в трубки разложенные на большом столе крупномасштабные карты Южной Георгии. Ответил с благодушной усмешкой:
— Если человек что-то продает, он делает это, надо думать, не без причины.
— Разве в Антарктике больше нет китов? В прошлом сезоне наша флотилия выполнила квоту, потеряв на поиски китов в общей сложности всего лишь дней двадцать — двадцать пять.
— Все зависит от того, какие цифры вас могут удовлетворить.
— Да, я понимаю, но что теперь ждет Южную Георгию? Грютвикен без Салвесена — трудно себе представить!
— И не пытайтесь представить, Грютвикена без Салвесена не будет.
Я изобразил наивное удивление:
— Вы намерены там все демонтировать?
— Демонтировать? — Его мешковатый подбородок заколыхался от смеха. — Превосходная идея! Я знал одного судовладельца, он демонтировал свои старые коробки. Бедняга надеялся спастись от банкротства.
— Надежды не оправдались?
— Когда корабль вам хорошо послужил и вы не в состоянии его продать, не думайте, что мертвый якорь самое худшее. Он наверняка избавит вас от лишних убытков.
— Вы хотите сказать, что Грютвикен, выражаясь языком моряков, будет поставлен на мертвый якорь?
— А почему бы нет?
— Не знаю, но раз вы так считаете… Все-таки это не корабль.
— Большой разницы между ними нет. — На этой фразе его благодушное настроение неожиданно изменилось. Без всякого перехода вдруг сухо: — У вас будут еще вопросы?
Мне оставалось только поблагодарить за гостеприимство.
Помню, я вышел на улицу и долго не мог успокоиться. Странно и дико звучали слова о порте, поставленном на мертвый якорь.
Я думал о Грютвикене, а в голове все бродила шальная мысль послать миллиардеру посылку с сахаром. Когда Эллиот принес нам кофе, Салвесен открыл ящик стола и пинцетом достал оттуда четыре кусочка сахара, два себе и два на мою долю. Не больше и не меньше — два.
— Спасибо, мистер Салвесен, кофе я пью не сладкий, — сказал я, хотя люблю, конечно, сладкий.
Возможно, я преувеличиваю, но мне показалось, что миллиардер обрадовался. Во всяком случае, те кусочки сахара, которые предназначались мне, тут же были отправлены обратно в стол.
…Нельзя сказать, чтобы после встречи с Салвесеном я не мечтал побывать на Южной Георгии. Мне не верилось, что когда-нибудь я увижу Грютвикен своими глазами.
Обогнув два громадных айсберга и далеко выдавшийся в океан заснеженный каменистый мыс, корабль медленно вошел в зеркально гладкий залив. В глубине бухты, прижатые бортами друг к другу, стояли на вечном приколе неуклюжие посудины с высокими черными трубами — старые китобойцы. Отражаясь в воде, безжизненно-молчаливые, они словно множили свою неизбывную печаль.
Грустное зрелище — корабли на вечных якорях. Смотришь, и струится по сердцу смутная жалость. Всего лишь обглоданные волнами ржавые корабли, а чудятся бури, штормы, умирающий в небе гордый альбатрос…
