Неяркое пламя жженки отражалось у каждого в глазах по-своему, и каждый сидящий за столом в этот момент думал о своем…
Утром отец растолкал Алексея, заставил наспех выпить крепкого чаю и сам повез сына в полк.
В декабре Англия и Франция ввели свои флоты в Черное море, а в марте объявили России войну. К ним присоединилась Сардиния.
Гусарский полк, стоявший в старинном русском губернском городе, устраивал прощальный бал.
В городском саду до рассвета играл духовой оркестр, музыканты часто сбивались с такта, но играли непрерывно и от души. Парк, как и весь город, был расположен на холме и заканчивался высоким обрывом над излучиной широкой тихой реки. За ней простирались всхолмленные дали. На горизонте раскинулось село. Его церковь с высокой звонницей и пятью луковками куполов на тонких основаниях четко вырисовывались на предутреннем небе, образуя вместе с силуэтами деревьев радующий душу узор.
Город был разделен надвое оврагом, настолько глубоким, что столетние деревья, росшие на дне, едва достигали половины его глубины. Через овраг проходил каменный виадук. Он поражал приезжего своей громадностью. Римский виадук в центре России — такое вряд ли еще где увидишь!
Недалеко от оврага в бело-малиновом каменном особняке с пузатыми, как самовары, колоннами, в котором, как гласило предание, останавливалась Марина Мнишек, коптя, догорали свечи.
Подперев руками голову, в одной рубахе сидел за столом Алексей, смотрел на занимающуюся за распахнутым окном зарю и думал о том, как много в жизни неожиданных поворотов. В кармане хрустело недавно полученное от Полины письмо, полное лукавых намеков. Сегодня утром Алексей ей ответил, снова негодуя на свой развалистый, неустойчивый почерк. В окно доносились пьяные песни, выкрики и женский смех.
А там, на юге России, на берегах Дуная, уже лилась кровь и армада вражеских кораблей готовилась к высадке десанта в Крыму…
Утром Давыдова неожиданно вызвал к себе полковой командир.
С мокрыми, только что причесанными волосами, со стекающими за шею каплями холодной колодезной воды, Алексей вошел в кабинет, мельком заметил, что у полкового командира еще кто-то сидит…
Полковник улыбнулся:
— Познакомьтесь, подпоручик.
С дивана поднялся одетый в поблекшую гусарскую форму отец.
Встреча была настолько неожиданной, что Алексей растерялся и не знал, что делать. Отец быстро сказал:
— Потом, Алеша, потом успеем поговорить. Прежде дело надо решать.
Полковник нахмурился, посмотрел на лежащую перед ним бумагу с витиеватым штампом военного министерства и спросил:
— Алексей Павлович, оказывается, вы знакомы с генералом Майевским?
Давыдов озадаченно поднял брови, подумал и ответил:
— Я раза два был на лекциях профессора Михайловской академии Николая Владимировича Майевского и раза два говорил с ним о его теоретической работе по устойчивости полета вращающихся продолговатых снарядов… Но вряд ли профессор мог меня запомнить.
— Значит, запомнил. Он рекомендует перевести вас хотя бы на время войны в распоряжение морского ведомства старшим артиллерийским офицером. Отпускать мне тебя не хочется, но не уважить просьбу военного министра я тоже не смею. Решай сам, гусар.
— Афанасий Никитич, дайте, ради бога, подумать.
— Полк уходит через четыре часа. Отпускать тебя с марша совсем не резонно.
Алексей щелкнул каблуками и твердо сказал:
— Сейчас война. Решайте сами и… — Он посмотрел на отца.
Тот сидел в раздумье, потом усмехнулся, иронически покосился на сына, что-то вспомнив, хотел съязвить, потом снова нахмурился и вымолвил со вздохом:
— У союзников пароходов много, даже железные есть. Ружья с коническими пулями, пушек полно. Палашом тут много не сделаешь. Тут умом воевать надо, умом. А на Петербург они свой флот двинут непременно.
…И вот ритмично скрипят уключины, потрескивает такелаж, весла гонят воду, она за каждой лопастью закручивается глубокими воронками. Лопасти выходят из воды, сверкнув на солнце, поворачиваются плашмя, улетают вперед, поворачиваются вертикально, разом окунаются в воду. Крутятся воронки. Журчит вода, проволочный обруч горизонта неподвижен, словно сколько ни плыви, а с места не сдвинешься.
На кормовом дощатом помосте рядами стоят круто просмоленные бочонки. Они тщательно и туго остроплены, стропы у днищ соединены с просмоленными тросами. Тросы свернуты в бухты и другими концами прихвачены к чугунным отливкам мертвых якорей.
Четверо матросов стоят возле бочонков и не спускают с них глаз, готовые в любую секунду подхватить их, не дать опрокинуться, упасть.
Это мины.
Ранним летом 1854 года гельсингфорский отряд Шхерной гребной флотилии контр-адмирала Епанчина 2-го выходил на первую в истории постановку минных заграждений.
Всю дорогу из Москвы в Петербург Алексей видел из окна вагона пьяных рекрутов в истасканной крестьянской одежде, в набухших от грязи лаптях. Возле рекрутов теснились, кричали бабы, видно, матери, жены… Урядники размахивали руками и пытались перекричать эту орущую и рыдающую толпу.
