— Какое там. — Павлик повернул краник на пластмассовой макаронине, вода струйкой пошла из нее, заливая бледный живот.
В ясный мартовский день большой морозильный траулер «Байкал» шел в двух десятках миль от острова Шумагина, держа курс на пролив Унимак. Большие, толстые, как гуси, аляскинские чайки, неторопливо взмахивая крыльями, летели над палубой. На голубой воде покачивались стайки нырков; вспугнутые судном, они прыскали из-под форштевня в, разные стороны, будоража море пропеллерными ударами крыльев. Глянцевые от жира сивучи, томно изгибаясь под водой, плыли рядом с бортами, то и дело высовывая пучеглазые кошачьи морды. Вахтенный матрос — долговязый румяный парнишка лет восемнадцати в высоких рыбацких сапогах и канадке — стоял на крыле мостика и швырял чайкам куски хлеба, они хватали хлеб на лету и разлетались, тявкая и визжа от радости, как щенята.
Вахтенный помощник склонился над картой в штурманской рубке. Отметив точку на линии курса, он поднял телефонную трубку:
— Товарищ капитан, по счислению подошли к тому месту.
Через минуту на крыле появился капитан-директор траулера Березин, высокий человек лет сорока. Он молча смотрел на расстилающийся перед ним простор.
— Здесь это было, Василий Петрович? — спросил его штурман.
— Где-то здесь. Видите остров? Это Большой Конюжий, а рядом — Касл-Рок. Замок-скала. К ней мы и подошли в тот раз, да только там не высадишься. Подобрали нас в тот день, когда умер Кравцов. Всех шестерых. А он, единственный, кто утаил воду, умер…
Над гладким морем, над спокойствием штиля разнеслись могучие звуки тифона. Длинный, протяжный гудок ревел над волнами, как штормовой сигнал, как напоминание о тех, кто больше никогда не увидит солнца.
