То буран, то снежные заряды.Горизонт штормами перекопан.Заползают туч седые прядиВ дымчатые линзы перископа. Небо хмуро. Океан без края. Даль пустынна: ни дымка, ни судна. Вот она, романтика морская! Вот они, подводницкие будни.И ночам, и вахтам счет потерян.Память юность всю разворошила.Полушагом сотни раз измеренПятачок рифленого настила. А в скупых словах метеосводки Море вновь то шесть, то восемь баллов, Словно злость свою на первогодков До конца еще не расплескало.И меня, глотнувшего немало,Ветра в океане с разных румбов,За поход изрядно помоталоУ массивной перископной тумбы. Прочь, усталость! Мы дойдем до цели! И, к штурвалам прикипев руками, Нити самых дальних параллелей Рассечем подводными рулями.Воют ветры на морском раздолье.Горизонт штормами перекопан.На руках дубленые мозолиОт шершавых ручек перископа.<p><strong>И. Олейников</strong></p><p><strong>В БЕНГАЛЬСКОМ ЗАЛИВЕ</strong></p>Шторму быть. Есть такая примета —Цвет заката зловеще багров.Запылало, казалось, полсвета,Кружит бешено роза ветров.Лоцман вел нас к мадрасским причалам,А из порта в Бенгальский заливПлыл рыбак, и лодчонку качало,Парус жарким огнем опалив.«Дома дети голодные плачут,Сеть пуста, как дырявый карман.Я от шторма в лагуне не прячусь,Каждый день выхожу в океан…»Старый лоцман слова перевел нам,А из песни не выкинешь слов.Белой птицей по розовым волнамПарус в море все дальше несло.Резвый ветер догнал плоскодонку,И волна захлестнуть норовит…Мы участливо смотрим вдогонку:«Не чини ему, море, обид!»<p><strong>В. Дробышев</strong></p><p><strong>МОРСКИЕ ПРОСЕЛКИ</strong></p>Мгновения, когда впервые увидишь созвездие Южного Креста, Магеллановы облака, снега Чимборасо, столбы дыма над вулканами Кито и Тихий океан, — это эпохи в нашей жизни.
Александр ГумбольдтРОМАНТИКАВторые сутки выбираемся из штормовых северных широт. Небо взлохмаченное. Обледеневшее судно продирается сквозь тугие холодные бугры. Его валяет с борта на борт, швыряет то вверх, то вниз. Мы словно находимся внутри ваньки-встаньки: то ляжем, то опять поднимемся. Качку ощущаешь всюду. Устроился в кресле — тебя швыряет вместе с ним, забрался на диван — не вздремнешь, то и дело подбрасывает. Тут уж не до сна! С непривычки мутит. Кто-то сочувствует:
— Проглотите лимон или пожуйте соленый огурец. Может, полегчает.
Я так и делаю. Съел пол-огурца, сосу лимон. Романтика!
Жилистая фигура капитана будто вросла в палубу. Запихнув руки в карманы овчины, кэп неотрывно наблюдает за морем. Стоит крепко, не сдвинется даже тогда, когда форштевень, развалив встречную волну, с протяжным стоном рушится в провал. Судно круто заваливается. Капитан принимает едва ли не горизонтальное положение, но с места не сходит, подошвы его словно привинчены. В следующую минуту траулер вылезает из воды, капитан обретает вертикальную стойку, доволен:
— Плавно встали на киль, хорошая у нашей посудины остойчивость.
С каждым днем океан меняется, делается покладистее, теплеет. Намерзшие ледяные пласты обтаивают, сваливаются с такелажа. На подветренных пятачках припекает. Матросы загомонили, копаются в рундуках, достают шорты, дымчатые очки. Сбросил овчину капитан, выбрался на крыло ходового мостика, греет старые кости.
