— Да куда вам такому идти? — проворчал Никонов и беспомощно оглянулся. — Господи, хоть что-нибудь сухое, две-три хворостины и тряпку. Факелом на руках банку консервов разогреть…
Велихов поднес ко рту мичмана флягу с коньяком. Тот, икая, выпил, прохрипел: «М-мерзость», — и его начало рвать.
— О-о, значит, дело худо, — невольно вырвалось у кого-то.
Дриженко стал подниматься, держась за плечо Барнака, и снова сел на кочку.
— К-кажется все… скис. Как же так?
Никонов сказал:
— Вылчев и кто-нибудь из солдат поздоровее, возьмите мичмана и отнесите ко взводу прикрытия. Там, может, сухое место найдется, где можно раздеть, растереть, погреть у костра. — И повернулся к Дриженко: — Давайте, мичман, квадрант и баллистическую таблицу. Я знаю, как наводить эти штуки, а пускать будет ваш матрос.
— Н-не надо, — прохрипел Дриженко. — И так людей мало. Оставьте меня здесь. Я п-подожду…
— Где здесь? В воде? — вскипел Никонов. — Как старший по чину, приказываю вам, мичман, следовать к взводу прикрытия.
В это время к лейтенанту подошел Барос и, кивнув в сторону Сулина, сказал:
— Ваш-скородь, в городе на этом берегу живет мой двоюродный брат Костос. Дозвольте, я проведу господина мичмана туда. Он переоденется, обогреется, отдохнет…
— К туркам в лапы?
— Никак нет. Камыши подходят почти вплотную к садам и огородам. Можно незаметно пробраться даже днем. Не более версты. А дорогу вам покажет Андрос.
И снова отряд по пояс в болотной жиже, волоча на ногах гнилой камыш, тронулся в путь. Спустя полчаса, Барос повел Дриженко к городу, а отряд двинулся в обход, чтоб выйти поближе к пристаням.
На окраине города в мутном свете утра лаяли собаки и кричали петухи. Барос с мичманом садами прокрались к дому. Дриженко держал револьвер наготове, но сомневался, что сможет стрелять: патроны мокли двое суток.
Грек осторожно постучал в дверь. Что-то тихо сказал. Дверь отворилась.
Через полчаса укутанный в сухую одежду и одеяло мичман лежал на тахте, чувствуя, как постепенно возвращаются силы. Из соседней комнаты доносилась возня и женское всхлипывание, хлопнула дверь, и все стихло. Вошел Барос и сказал, что вся семья покинула дом.
— Правильно, — согласился мичман. — Если нас схватят или даже узнают, что мы были здесь, ни хозяевам, ни дому несдобровать.
— Ваш-скородь, — сказал Барос (он переоделся в платье брата), — раз уж мы попали в Сулин, то я схожу в разведку. Через час вернусь. Вы закройтесь. Сигнал такой. — Барос тихонько постучал в дверь.
Полежав еще полчаса, мичман поднялся. На столе лежал кусок вареной курицы, но вид ее почему-то вызвал тошноту Дриженко смог выпить только две чашки горячего кофе. Подошел к окну. За кустами виднелась крыша какого-то здания, наверное, миссии, о которой по дороге упомянул Барос. Поодаль торчали две корабельные мачты, на марсах виднелись фигуры вахтенных сигнальщиков. Возле дома послышалась гортанная речь и топот. В щелку занавески мичман увидел солдат с винтовками и пробормотал:
— Ну и местечко для отдыха.
Прошел час, Барос не возвращался. С улицы доносилось фырканье лошадей, скрип колес, голоса. Откуда-то прилетел пароходный гудок. Но вот в дверь постучался Барос. С револьвером наготове мичман отодвинул засов. В дверь просунулось незнакомое круглое лицо с лихо закрученными усиками, и человек сказал чисто по-русски:
— Честь имею кланяться, ваше высокоблагородие. Я тоже русский. Свитский моя фамилия. Душевно рад вас видеть…
— Молчи и пшел вон, голову размозжу, — произнес сквозь зубы Дриженко, поднимая револьвер.
— Извиняюсь, ваше высокоблагородие. — Голова исчезла, шаги стихли.
Задвинув засов, мичман заметался по комнате, проклиная себя. Нельзя было отпускать этого русского. Ведь он подсматривал и подслушивал, коли знает, что пришел офицер, и слышал условный стук.
Снаружи донеслось шипение и грохот разрыва. Потом началась орудийная и ружейная пальба. Раздавались отдаленные винтовочные залпы. Мичман посмотрел в окно. На крыше здания стояли люди — несколько английских офицеров с биноклями. Они смотрели в сторону протоки. Пальба учащалась. Снова донесся сдвоенный свист ракет и разрывы. В дверь опять постучали.
— Кто? — спросил Дриженко, решив, что в случае чего будет стрелять через дверь.
— Я это, Барос.
Когда он вошел, оба в один голос сказали:
— Надо уходить.
— Тут был некто Свитский, думаю, что он соглядатай.
— Да-да, Костос его знает. Это здешний русский. Мы сейчас видели, как он из этого дома направился в английскую миссию. Надо уходить.
Грек схватил узел с одеждой мичмана, подал саблю. В сенях тяжело дышал Костос. Он запер дверь за вышедшими, звякнул засовом. Пригибаясь, Барос с Дриженко добежали до камышей. Услышав сзади топот, мичман обернулся. Их догонял Костос с топором в руках. Пройдя шагов десять, Дриженко снова вскинул револьвер, заметив в камышах людей.
— Это с нами, — сказал Барос. — Костос их знает. Местные болгары и греки. Хотят уйти от турок. С Костосом их семеро.
— Вооружены?
— У одного кремневый пистолет. Остальные с ножами и топорами.
Донеслись крики и глухие удары. Костос вздохнул:
— Вот и не стало моего дома. Скорее в плавни!
