Неожиданно вдали возникла черная точка. Самохин до рези в глазах всматривался, стараясь угадать ее очертания. Точка увеличивалась с каждой секундой и уже не было сомнения: навстречу ехала машина. Ею оказался старый, видавший виды «ЗИЛ» с крытым кузовом. Самохин узнал его сразу — это ехал Юсупов со своей кинопередвижкой. Широкая улыбка заранее растянула губы Самохина.
Они поравнялись, заглушили моторы. Юсупов вылез первый — маленький, сухощавый, в барашковой шапке, теплой куртке и потертых пехах. Он тоже заранее улыбался.
— Селям алейкум, Володя!
— Селям алейкум, Алташир.
Они не сразу отпустили руки: так полагалось старым друзьям. Володя знал Юсупова уже три года. Впрочем, его все знали в этих местах. Со своей черной кинопередвижкой тот ухитрялся пробираться в самые дальние кишлаки и становища, был шофером и киномехаником и лектором. Неторопливый, спокойный, образованный, по-восточному вежливый, он необыкновенно нравился Самохину. Иногда Владимир пытался походить на Юсупова сдержанностью движений и речи, но ничего не выходило.
Сейчас Юсупов смотрел на Володю своими черными глазами, чуть прикрытыми смуглыми веками. Трудно было угадать, сколько ему лет. Лицо его напоминало старую скалу — твердое, смуглое, с множеством тонких морщин. Слова он выговаривал отчетливо и певуче, как учитель русского языка, читающий стихи любимых поэтов.
— Куда держишь путь, Володя?
Самохин ответил, стараясь тоже говорить солидно и неторопливо.
Юсупов слушал молча, ничем не выражая своего любопытства.
— За Мургабом буран был, — сказал он. — Там, наверное, большой снег выпал.
Самохин невольно посмотрел туда, куда метнулась сухощавая кисть Юсупова. Среди тяжелых присыпанных снегом горных складок одна была чернее и глубже других. Туда лежала его дорога. Густые, пухлые облака уже громоздились в той стороне неба. Но он беспечно тряхнул головой:
— Ничего.
— Что-нибудь надо, Володя? Цепи есть?
— Есть, Алташир.
— Хорошо.
Юсупов опять помолчал, прикрыв веки.
— Двадцатого приходи на свадьбу. Племянницу выдаю. Будет большой праздник. Тындыр-кебаб будет. Обязательно приходи.
Самохин растроганно кивнул. Приглашение к Юсупову было большой честью. Но дело было не только в этом. Юсупов тем самым как бы говорил: все будет в порядке, ты скоро вернешься.
…Он ехал и думал об Юсупове. Почему так: образованный человек, окончил учительский институт, мог бы преподавать в школе, а ездит на этом драндулете по пустынным горным дорогам, показывает фильмы и читает лекции пастухам — иногда их сидит всего пять-шесть человек. Юсупов говорил ему, что происходит из малого горного народа. Их осталось всего десять тысяч. Так кто же принесет им культуру, если не он, сын этого народа, его плоть и кровь? Когда Юсупов говорил это, глаза его загорались и в голосе появлялись гортанные ноты, словно клекот орла.
Для чего живет человек?
Объясни мне, если ты такой умный. Давай, давай, раскручивайся. Знаю, что скажешь — человек живет для счастья. Так сказать, как птица для полета. А что такое счастье? Растолкуй, пожалуйста, я неграмотный.
Вот братан живет в Шуе, уже пять лет, как перебрался из деревни. Свой дом под железной крышей, участок сада, глухой забор с острыми стекляшками по гребню. Работает брат сантехником в домоуправлении, а больше калымит. Жена ухаживает за поросенком, тащится утром на рынок с яблоками, с цветами. А дома ни одного цветочка. Когда Самохин приехал, брат велел положить на тарелку падунцов — хорошие яблоки пойдут на рынок, живая копейка…
В комнатах полированный буфет с хорошей посудой, книжный шкаф. За стеклом поблескивают корешки новеньких книг, которые никто не читает. Самохин было взял полистать одну — «Робинзон Крузо», брат сказал: «Положи, ну ее к дьяволу, а то пятен наставишь». Сказал вроде бы шутливо-грубовато, но Владимир понял: всерьез. Так что это, счастье?
А по-моему, счастье — это вот что. Во-первых, друзья. Настоящие, такие, что не продадут. Во-вторых, дело свое делать по-человечески, так, чтобы самому не было стыдно. Ну, и любовь, конечно. Вот, правда, с любовью не очень-то получается. Но ведь в конце концов должен и он встретить свою судьбу.
…Погода портилась быстро. Небо плотно заволокло, закрыв верхушки хребтов, и у Самохина сжалось сердце от предчувствия беды. Чтобы сэкономить время, решил не заезжать в лежащий на перевале пункт «Верхний», ехать напрямик. Он гнал машину, не заботясь уже о покрышках, вглядываясь через ветровое стекло в танцующие в воздухе редкие снежинки.
Но буран опередил его.
Когда свернул в ущелье и стал подыматься к последнему перевалу, все вокруг наполнилось ревом и свистом. Ледяной ветер гуде и в каменном коридоре дикими звериными голосами. Снег летел не густо, однако его швыряло и крутило так, словно работала гигантская центрифуга. «Дворники» монотонно счищали снег, но тот сейчас же хлопьями налипал на стекло. Ревел на пределе мотор, тяжело ползла вверх машина среди белого хаоса.