Да, теперь, глядя в водянистые глаза своего детища, Мэри не могла не признать, что чудовище может уйти из мира ТОЛЬКО вместе со своим создателем, которым оно одержимо. Так в чем же дело, ее тело больше не принадлежит ей, вот только душа до сих пор остается в плену, не представляя, как ей выбраться из этих руин. Ах, если бы она только могла теперь умереть, утащив в преисподнюю вызванного ею злого духа, дабы он уже не причинил несчастья ни ее семье, ни кому бы то ни было другому.
"Прощай! Покидая тебя, я расстаюсь с последним, которого увидят эти глаза, — продолжал выть над ней монстр. — Прощай, Франкенштейн! Если б ты еще жил и желал мне отомстить, тебе лучше было бы обречь меня жить, чем предать уничтожению. Но все было иначе: ты стремился уничтожить меня, чтобы я не творил зла; и если, по каким-либо неведомым мне законам, мысль и чувства в тебе не угасли, ты не мог бы пожелать мне более жестоких мук, чем те, что я ощущаю. Как ни был ты несчастен, мои страдания были еще сильней, ибо жало раскаяния не перестанет растравлять мои раны, пока их навек не закроет смерть".
Теперь Мэри ощущала себя ученым Виктором Франкенштейном — создателем монстра. Как же все сложно в этом мире, одна реальность накладывается на другую, один параллельный мир на другой.
"Но скоро, скоро я умру и уже ничего не буду чувствовать, — продолжало чудовище. — Жгучие муки скоро угаснут во мне. Я гордо взойду на свой погребальный костер и с ликованием отдамся жадному пламени. Потом костер погаснет, и ветер развеет мой пепел над водными просторами. Мой дух уснет спокойно; а если будет мыслить, то это, конечно, будут совсем иные мысли. Прощай!"
И тут Мэри увидела погребальный костер Шелли, как описывал его Байрон, удивительное произведение, достойное великого поэта — погребальный костер на берегу моря. Мэри вдруг захотелось взойти на этот костер, дабы обнять в последний раз Перси, но она пересилила себя, и вдруг душа ее потянулась к плачущему над ней чудовищу. К ребенку, которого она отправила совсем одного в жестокий мир. Душа Мэри приняла в свои материнские объятия жуткого изгнанника, и он свернулся эмбрионом на ее призрачных коленях, преданно смотря ей в глаза.
Огромная луна изливала на землю свой удивительный свет, юная и прекрасная Мэри несла, прижимая к груди, сверток с мирно спящим в нем младенцем. И Перси ждал ее в крохотном домике, окруженном садом, там, куда она летела было вечное лето, полное цветов и птичьего щебета. Там они будут совершать свои водные прогулки на белоснежной яхте "Ариэль", писать удивительные стихи и полные света и тьмы романы. Встречаться с друзьями из их земной жизни, а может быть, общаться с авторами прошлого и грядущего.
Как знать…
Закончив биографию удивительной женщины и даровитого писателя Мэри Шелли, я какое-то время сидела, наблюдая за тем, как в окно стучится холодный петербургский дождь. Интересно, удалось ли Мэри в конце концов победить монстра или он бродит по этой Земле до сих пор, выискивая новые жертвы? Сколько уже переизданий пережил ее "Франкенштейн", сколько было экранизаций, театральных постановок, как часто чудовища, подобные тому, что некогда создал Виктор Франкенштейн, становились героями других литературных произведений.
Должно быть, я неловко повернулась, так что томик "Франкенштейн, или Современный Прометей" вдруг упал на пол и открылся на первой странице: "Я нахожусь уже далеко к северу от Лондона, прохаживаясь по улицам Петербурга, я ощущаю на лице холодный северный ветер, который меня бодрит и радует".
Я взглянула в окно, ветер бросил в стекло пригоршню мокрого снега.
Я буду рассматривать книгу "Маленький принц" как толкователь своеобразного Святого Писания — Евангелия от святого Экзюпери (приставка "Сент" — означает "святой"). Почему бы и нет? Мы не нарушим этим правила хорошего тона, да и, честно говоря, антураж повести более чем располагает к такому сопоставлению.
Место действия — пустыня. То есть пустая сцена, актер наедине со зрителем. Так же и Христос после своего крещения отправляется в пустыню, где его сорок дней искушает Дьявол.
"Летел по небу ангел…"
Так, небо пролетев до половины, святой Экзюпери оказался… нет, не в сумрачном лесу — там бы мы ничего не разглядели под сенью вековечных деревьев, а в открытой со всех сторон пустыне, как на ладони Господа Бога.
