Я так устала, что с трудом поднялась по лестнице бэтменовского дворца. Парадный марш, с толстыми алыми коврами и огромными, давящими картинами на стенах, вдруг показался мне круче тех холмов, по которым мы весь день карабкались вверх и вниз. Когда я наконец добралась до верхней площадки, сил у меня оставалось только на то, чтобы свернуть вправо, к своей комнате, выползти из красного платья, словно из змеиной кожи, и спрятаться под одеяло.
Я постояла с минуту, сомневаясь, качаясь от усталости.
Но женская солидарность победила.
Черт, сказала я сквозь зубы и свернула влево, к Шанель.
У комнаты Шанель тоже было свое имя.
Оно было вырезано на деревянной панели над ее дверью золочеными выцветшими буквами: «Шевиот». Я знаю, потому что прочла это слово, пока ждала ответа на свой стук. Ждать мне пришлось долго, Шанель все не открывала, так что в итоге я просто повернула ручку и вошла.
Шанель сидела в постели, сна ни в одном глазу. Поднос с ужином стоял подле нее на кровати. Не спрашивая разрешения, я закрыла за собой дверь, подошла и пристроилась возле нее. Чтобы сесть рядом с Шанель, мне пришлось слегка сдвинуть поднос, и я убедилась, что к еде она и не притронулась. Огонь бодро горел, комната прогрелась, но Шанель улеглась в постель, не снимая толстого белого махрового халата. И лицо ее было в точности такого же оттенка. Белое, словно у привидения, вид затравленный – чем-то мне это выражение лица было знакомо. И вдруг, словно удар в живот, меня настигло понимание: я вспомнила, где я уже видела такое, – лицо Джеммы Делейни, девочки из моей прежней школы, когда она остановила меня около часовни в СВАШ и настойчиво отговаривала от участия в «ОХОТЪ СТРЕЛЬБЪ РЫБАЛКЪ».
Шанель ничего не сказала, когда я села рядом. Только вжалась еще сильнее в подушки. Я не думала, что она примет меня с распростертыми объятиями или горячо поблагодарит за то, что я вытащила ее из расселины, – и хорошо, что я этого не ждала. Шанель сжала губы и молчала.
– Симпатичная комната, – сказала я, пытаясь как-то наладить разговор. И правда ведь: стены и постель голубые, как утиное яйцо, с узором из бледного золота. Инстинктивно я проверила то место над очагом и обнаружила пустую стену с более ярким пятном обоев там, где у меня в комнате висела голова Джеффри. Я удивилась: неужто Шанель повезло, ее избавили от головы мертвого животного – но тут же обнаружила на полу плешивую лисью голову с оскаленными зубами. Шанель самовольно сняла ее со стены.
– «Шевиот», – кивнула я. – А у меня «Лоутер».
Нет ответа.
– Кому это в голову пришло давать комнатам имена? – продолжала я. Шанель все так же каменно молчала, и я пустилась нервно болтать что в голову взбредет. – Разумеется, бывает, что дают имена домам, даже на нашей улице такие есть, живут в типовом здании, но повесили овальную китайскую табличку с намалеванным на ней именем «Дунроамин» или что-то в этом роде и прикидываются, будто на улице не стоят еще пять сотен таких же точно домов. Но чтоб комната в доме носила собственное имя? В жизни такого не видела. По-моему, это как…
Она прервала мой монолог:
– Они охотились на
– Кто? Собаки?
– Нет, – отчетливо произнесла она. – Средневековцы.
Я посидела минутку тихо, осмысливая услышанное. До того момента я не осознавала, как события этого дня сказались на Шанель психологически. Право же, она совсем обезумела. Я сказала ей мягко:
– Знаешь, этому всему есть очень простое объяснение. Ты не… Сейчас не… Сейчас твои дни месяца?
Честно, я это выражение терпеть не могу, наверное, потому, что к нему прибегал мой отец, пытаясь объяснить мне про цикл. Поскольку мама нас бросила, все это приходилось делать ему, а он так заикался и краснел, благослови его боже, что, хотя я его ужасно люблю, этот оборот речи я возненавидела.
Но Шанель вроде бы спокойно к этому отнеслась.
– Эсме сказала мне то же самое.
– И… так сейчас, – черт, приходится повторить, – сейчас твои дни?
– Да, – сказала она.
– Ну вот видишь. Собаки сбились, их возбуждает запах крови. В конце концов, на это их натаскивают, – неуклюже закончила я.
– Нет! – почти взвыла она и принялась трясти головой, в точности как тогда в пещере. – Они охотились на меня. Я замерзла, когда мы спускались с горы, хотя Генри и дал мне свою куртку.
При упоминании Генри ее голос немного смягчился.
– Эти новые охотничьи сапоги, я их только что купила, они меня замучили, дурацкие такие, и я отстала от всех. Меня отделили от стада, как того оленя.
Она провела рукой по волосам, попыталась, сама того не замечая, перекинуть прядь, на манер Средневековок. Ничего не получилось.
