– Вы полагаете, что погас свет? Но откуда же взялась плесень? – спросил мужчина.
– Да нет же!
Ноттинсен посмотрел на него расширившимися глазами.
– Это не они. Это… это… они размножаются совершенно без взрывов. Спокойно. Я предполагаю, что он делал что-то на большом паратроне в подвале – кажется, собирался найти способ сдерживания их развития, чтобы иметь его на всякий случай…
– На случай войны?
– Да.
– И что он там делал?
– Этого мы не знаем. Вроде бы имело нечто общее с антиматерией. Потому что «Вистерия» – она уничтожает материю. Синтез антипротонов – создание силовой оболочки – деление, – сказал. – Так выглядит ее жизненный цикл.
Какое-то время оба молча смотрели на работающих внизу.
Огни на дне воронки гасли один за другим. В серо-голубых сумерках люди карабкались наверх, тянули за собой гибкие змеи проводов – огромные, в асбестовых масках, по которым стекал дождь.
– Пойдемте, – отозвался Ноттинсен. – Ваши люди на шоссе?
– Да. Можете быть спокойными. Никто не пройдет.
Дождь становился все мельче: порой казалось, что на лицах и одежде оседает только сгустившийся туман.
Они шли полем, минуя лежащие в высокой траве сломанные, скрученные и обгоревшие куски деревьев.
– Даже сюда принесло, – мужчина, идущий рядом с Ноттинсеном, оглянулся. Но был виден только серый, все быстрее темнеющий туман.
– Завтра в это время все закончится, – сказал Ноттинсен.
Они подходили к шоссе.
– А… ветер не мог разнести это дальше?
Ноттисен посмотрел на него.
– Не думаю, – сказал. – Скорее всего, уже давление при взрыве должно было стереть ее в пыль. Ведь то, что лежит здесь, – он взглянул на поле, – это куски деревьев, которые стояли за триста метров от здания. От стен, от аппаратов, даже от фундамента не осталось ничего. Ни крупинки. Мы ведь просеяли все, вы же там были.
– Да, – сказал мужчина в плаще.
Не смотрел на него.
– Вот видите. То, что мы делаем, – делаем просто на всякий случай, чтобы иметь полную уверенность.
– Оно должно было стать оружием, да? – сказал тот. – Как она называлась? Как там вы говорили?
–
В комнате было холодно. По стеклам стекали капли дождя. Одеяло с одной стороны опустилось, гвоздь выпал, стал виден кусок раскисшей дороги за садом и пузыри на лужах. Час? Он прикинул, исходя из серости неба, теней по углам комнаты и тяжести в груди. Долго кашлял. Прислушивался, как трещат суставы, пока он натягивал штаны. Заварил чай, найдя чайничек и бумажный пакетик между бумагами на столе, ложечка лежала под окном. Он громко прихлебывал, горячий напиток был терпким и бледным. Пока он искал сахар, нашел между книгами кисточку для бритья с засохшим мылом, которая пропала три дня как. Или – четыре? Он проверил подбородок большим пальцем – щетина пока что колола как щетка, не сделалась мягче.
Кипа газет, белья и книг опасно кренилась, пока с сыпучим шелестом не обрушилась на край стола и не исчезла: поднялось облако пыли, у него зачесалось в носу. Он чихал медленно, с перерывами, наполняясь животворной силой чихов. Когда он последний раз отодвигал стол? Мерзкая работа. Может, лучше выйти? Дождило.
Он поплелся к столу, взялся за его край у стены, потянул. Стол дрогнул, снова поднялась пыль.
Он толкнул изо всех сил, опасаясь только, не повлияет ли это на сердце. «Если оно даст о себе знать – остановлюсь», – подумал он. Но – не должно бы. То, что падало за письменный стол, сделалось не слишком-то ему интересным, это стало вроде испытания сил, проверки здоровья. «Я все еще вполне крепок». – думал он с удовлетворением, глядя, как темная щель между столом и стеной расширяется. Что-то, что вклинилось туда, сползло, а потом упало с лязгом на пол.
«Может, вторая ложечка? Нет, скорее – расческа, – подумал он. – Но расческа не издала бы такой жестяной звук. Может, щипчики для сахара?»
Темнота между растрескавшейся штукатуркой и черной поверхностью письменного стола зияла уже шириной в ладонь. Он знал по собственному опыту, что сейчас будет сложнее всего, потому что ножка стола может провалиться в щель в полу. Так и случилось. Провалилась. Он несколько мгновений сражался с мертвым грузом.
«Топором бы, топором это бревно!» – подумал он с наслаждением, под которым вздымался гнев – от такого он словно молодел. Дергал, хотя и знал, что в этом нет никакого смысла. Письменный стол нужно накренить, сдвинуть, раскачав, потому что ножка от стены короче и вылетает. И лучше, чтобы та не выпала, – предостерегал разум, – потому что потом придется подставлять снизу книжки, в поте лица ровнять гвозди, молотком забивать ножку назад. Как же он ненавидел эту упрямую глыбищу, которую кормил бумагами столько лет.
