Юлий Маркович проводил его до дверей. В шляпе, в плаще, неповоротливо громоздкий Семен взял ватной рукой за локоть, дыхнул в лицо запахом только что съеденной колбасы.
- Юлька... - почти беззвучно шевельнул он отвалившейся лошадиной губой, - берегись!.. - И качнул в сторону комнаты подбородком, где вместе со всеми за чайным столом сидела Раиса, произнес вслух, извиняясь: - Я теперь стал ясновидящим.
Он боком вывалился на лестничную площадку, оставив после себя тревожное предчувствие беды.
Беда вошла в дом через щель почтового ящика в служебном конверте со штампом вместо марки. Ничего особого - бумажка из парткома, Юлия Марковича просили явиться в назначенное время.
Секретаря парткома Юлий Маркович близко не знал, платил ему членские взносы и раскланивался в коридорах Дома литераторов. Ширпотребовский мятый костюмчик, обкатанная голова, простоватое лицо - когда-то что-то написал и напечатал, в свое время с должными усилиями прошел в члены Союза, не переживал головокружительного литературного успеха, ординарно скромен. Заурядность выдвигает людей чаще, чем дерзкая энергия и яркий талант. Заурядные никого не пугают. На тайных голосованиях эти люди получают подавляющее большинство голосов.
Секретарь парткома долго рылся в ящике письменного стола, и лицо его, кроме привычной озабоченности, выражало сейчас брюзгливенькое несчастье: "Вы тут черт-те что вытворяете, а я расхлебывай".
- Вот... - он вынул нужные бумаги, положил на них ладонь и взглянул на Юлия Марковича не начальственно, не строго, а скорей с досадою. - На вас поступила... М-м-м... Скажем так - жалоба.
- От кого?
Секретарь парткома пожал плечами, считая вопрос неуместным, продолжал:
- Надо признать - крайне глупая. Вот извольте, что стоит такое: "Кто это письмо прочтет, тот правду найдет..."
Тоскливенький холодок поплыл из глубины, от живота к горлу. Клавдия часто показывала Юлию Марковичу письма Раечки, он знал ее стиль: "Мое сердце без тебя, словно ива без ручья..."
- Вы, кажется, знаете, кто автор?
- Догадываюсь. Так что она там?..
- Она... гм... она пишет... "Член партии, писатель Искин Юлий Маркович принимает у себя дома подозрительных людей, которые ему жалуются на Советскую власть. Искин Ю. М. снабжает их деньгами на тайные цели. Он, Искин Ю. М., полный двурушник - в разговорах хвалит русскую нацию, а как на деле, то ненавидит. Простую русскую женщину, которую он у себя держит в прислугах, выпихнул на кухню, а сам живет в двух комнатах - одна шестнадцать квадратных метров, другая двадцать два..." - Секретарь, поморщившись, отодвинул письмо: - Вот, чем богаты, тем и рады.
"Сервант бы вам лучше сюда вынести..." До того, как он, Юлий Маркович, помог прописаться, она уже обмеривала веревочкой его жилплощадь.
- Вы хотите, чтоб я оправдывался? - спросил Юлий Маркович.
- А что делать? Мы обязаны внюхиваться, вы - очищаться.
- Письмо без подписи?
- Да, анонимка.
- Даже при царе Алексее Михайловиче не принимали анонимок. Каждый, кто кричал "Слово и дело!", должен был называть себя.
- При царе Горохе, может, и так, а я вот не могу выбросить этот букетик. Вписано в книгу, пронумеровано - документ!
- Тогда разрешите на него официально вам заявить: я не принимал у себя антисоветски настроенных людей, не вел с ними подрывные разговоры, не снабжал их деньгами на тайные цели... Вас это устроит?
- Вполне. Напишите объяснение, что у вас никто не бывал... кто бы вас мог как-то скомпрометировать.
Секретарь ждал краткого и решительного - никто. Но Юлий Маркович не мог так ответить. Соврать ради простоты столь же опасно, как выбросить в мусорную корзину анонимку.
- У меня бывал Вейсах... Семен Вейсах... Мы с ним двадцать пять лет знакомы.
Секретарь парткома тоскливо отвел глаза, и лицо его сразу же стало брюзгливо несчастным.
- Не хочу допрашивать вас, о чем вы там с ним говорили, но надеюсь... надеюсь - вы хотя бы не давали ему денег.
- Давал... Он сейчас без копейки.
В громадной, отделанной черным дубом комнате с величественным камином, где в углу сиротливо (за неимением другого места) ютился стол секретаря парткома, наступила тишина.
- Худо, Юлий Маркович, худо... - произнес наконец секретарь. - Я не хотел это выносить на обсуждение комитета... Не могу.
Это "не могу" были последние дружелюбные слова - взгляд стал скользить куда-то мимо уха Юлия Марковича, лицо обрело деловую сухость.
Позднее Юлий Маркович вспоминал об этом человеке только с обидой. Как быстро в нем иссякло сочувствие! Как легко он согласился на "не могу"! Как мало в нем было человеческого!
Но что бы ты сделал на его месте?
Выбросил письмо-анонимку в мусорную корзину, зная наперед, что при первой же проверке документации обнаружилось бы - исчезла бесследно бумага под входящим номером таким-то?
Или отмахнулся от факта, что такой-то имярек принимал человека, обличенного в нелояльности, ссужал ему деньги?
Но ты, конечно, постарался хотя бы посочувствовать - не глядел бы мимо, не корчил бы постную рожу.
