Для секретаря райкома с миловидным лицом и голубым взором открылось странное...
Фадеев ходатайствует о защите некоего Искина.
Этот Искин - старый друг осужденного писательской общественностью Вейсаха.
И не только друг... Искин сам признался: не выступил в защиту Вейсаха потому лишь, что не обладал достаточным мужеством. Не только друг, но и единомышленник.
Фадеев вместе со всеми осуждал Вейсаха. Больше того, он возглавлял это осуждение.
И Фадеев защищает единомышленника Вейсаха!
Странно и многозначительно.
Голубоокий секретарь райкома не мог взять на себя ответственность уличить, осудить, наказать! Слишком гигантская фигура Александр Фадеев, чтоб схватить его белой ручкой за воротник - не дотянешься. И секретарь райкома сделала то, что и следовало в таких случаях делать, - передала на рассмотрение в более высокую инстанцию, в горком партии.
Но и в Московском горкоме не нашлось охотников хватать Фадеева за воротник. Передали дальше, в ЦК.
А в здании на Старой площади, в правом крыле, в отделе культуры - заминочка. Уж кто-кто, а Фадеев-то хорошо известен Самому. Тащить наверх, к Самому?.. Дело-то не очень значительное, никак не срочное, подумаешь, Фадеев защищает какого-то Искина... Спрятать под сукно, забыть - тоже опасно. Литераторы народ скандальный, ревниво следят друг за другом, вдруг кто-нибудь из маститых заявит... Сталин шутить не любит.
И в кулуарах Дома литераторов потянуло сквознячком, зашелестело имя Фадеева. И кой-кто уже мысленно рисовал себе картину - Союз писателей без Фадеева во главе. А кто - вместо? А кто будет вместо того, кто - вместо? Возможна крупная перестроечка... Слухи, слухи, осторожненькая возня.
А в "Литературной газете" - статья о связи с народом, перечислялись еще раз ранее разоблаченные безродные космополиты, среди них Семен Вейсах... И целый абзац посвящен Юлию Искину - тоже оторвавшийся, тоже безродный. Каждому ясно: Искин - ничтожная фигура. Бьют Искина, а попадают-то по...
Он - безродный.
Если вдуматься, что за странное обвинение. Каждый человек где-то родился, каждый может указать место на карте: "Я появился на свет здесь!" И при этом нелепо испытывать стыд или гордость, считать - удачно родился или неудачно. Можно рассуждать о том, чем и как отличаются Холмогоры от Симбирска: меньше по населению - больше, дальше от коммуникаций - ближе к ним, культурней - некультурней, но никак нельзя оценить эти два географических пункта в плане родины - мол, предпочтительней в Симбирске, чем в Холмогорах, одно лучше, другое хуже. И уж совсем нелепо оценивать человека по месту рождения: мол, имеет достойную родину, а потому и сам достоин уважения, и наоборот.
Он, Юлий Маркович Искин, - безродный!..
Да нет же! Он родился в самом центре России - в Москве! Так уж случилось, тут нет его личной заслуги. Он всю жизнь провел в этом городе, помнит Охотный ряд с бабами-пирожницами, сидящими на морозе на горшках с углями, помнит и Красную площадь без Мавзолея, и Садовое кольцо, когда оно действительно было садовым.
И все-таки безродный!
Но почему бы тогда не называть безродным великого Сталина? Право же, родился в Грузии, с юности живет в России, чаще говорит по-русски, чем по-грузински, а не столь давно на весь мир заявил: русская нация "является наиболее выдающейся нацией из всех наций, входящих в состав Советского Союза", русский народ - "руководящий народ". Выходит, предпочел чужую нацию своей, чужой народ своему кровному - космополитический акт, безродный по духу.
И Сталина славят за эту безродность.
А Юлия Искина клянут: не имеешь права считать своей родиной Москву, всю Россию!
Неудачно родился, не там, где следует.
А где?..
Если можно отнять жизнь, отнять свободу, то почему нельзя отнять у человека родину?..
Быть может, впервые в жизни Юлий Маркович бунтовал про себя, тихо, тайком, закрывшись один в кабинете, боясь поделиться своим бунтарством даже с женой.
В самом начале тридцатых годов мимо него прошла коллективизация - не бунтовал, даже восхищался: "Революция сверху!"
В тридцать седьмом уже не восхищался. "Господи! Киршона арестовали!.." Но смиренно жил, добропорядочно думал, не доходил в мыслях до бунта.
Тихий, тихий бунт в одиночку, когда сам себе становишься страшен.
Раздался телефонный звонок. Юлий Маркович почувствовал, как на ладонях выступил пот, бунтующие мысли легкой стаей, все до единой, выпорхнули вон из головы, осторожно снял трубку.
- Я вас слушаю.
Тишина, слышно только чье-то тяжелое дыхание.
- Я вас слушаю.
И сдавленный кашель, и слежавшийся голос:
- Это я... Выйди на улицу. Сейчас. Очень нужно.
Щелчок, короткие гудки - трубку повесили.
Юлия Марковича вдруг без перехода опалила злоба: это он! И он еще смеет звонить! Ему еще нужны тайные свидания под покровом темноты! Ему мало, что из-за него он, Юлий Искин, попал в петлю! Оставь хоть сейчас-то в покое! Нет!.. "Выйди, очень нужно".
И тем не менее Юлий Маркович, кипя внутри, поднялся из-за стола, пошел к вешалке.
