— Ясно, — Сифоров задумался. — Продолжайте, — обратился он к свидетелю. — Я вас внимательно слушаю.
— Ну-у, ящик-то я открыл, а там… мертвяк, вишь ты… Лежит и на меня смотрит… Ох и бежал я оттуда, начальник, так бежал. Чуть шею себе не сломил. Выскакнул, отдышался, понятно, потом думаю, да’к и в других ящиках мертвяки, значит. Как в морге. Ну, думаю, дело-то уголовное. Звонить надо «02» — куда ж еще? Пошел к Мироновым: они на первом этаже. А баба ихняя: «ты — алкаш, допился до зеленых чертей». А я то, понятно, трезвый сегодня, вот только с утра пивка кружечку, да’к пиво счас, как вода — куда там… А она: «проспись сначала!». Плюнул я, пошел к Берковичам. Они хоть и евреи, но уважительно относятся, не как эти. Дозвонился. Те, понятно, группу прислали… а теперь вот ты, начальник, пожаловал…
— Дверь в подвал всегда на замке?
— Завсегда, начальник… Только когда если что… прокладки сменить… а так завсегда…
— И вы, конечно, ничего подозрительного в последние дни не видели?
— Да’к не видел… как на духу, начальник, не было ничего. Вот я и удивился: откуда ящики, какие ящики? А там мертвяк… лежит и смотрит…
— Спасибо, — оборвал пьяные излияния Сифоров. — Вы нам очень помогли.
— Завсегда готов, начальник… Прокладки ежели сменить…
Сифоров поманил меня пальцем.
— Пойдемте, Борис Анатольевич. Возможно, придется вам сегодня принять участие в опознании.
Я сглотнул, не без труда: мешал образовавшийся в горле комок. Я догадывался, что капитан имеет в виду, и это моментально выбило меня из колеи.
Первичная информация оказалась ошибочной. Это мы узнали еще в автомобиле по дороге сюда.
Здесь не было опорного пункта Своры. Просто, наш новый знакомец водопроводчик полез в подвал, а там штабелями стояли ящики, в которые Герострат упаковал тела специалистов, угнанных им из Центра прикладной психотроники, и, может быть, тела тех, кто занимался Геростратом в октябре прошлого года под руководством полковника Хватова. И теперь мне предстояла процедура опознания.
Тяжкая, страшная для меня процедура. Как бы я не относился нынче к Мишке Мартынову: за его предательство, за то, как он поступил со мной, подставив под пули ради успеха в сомнительной игре. Но ведь были когда-то дни, мы дрались плечом к плечу, на грани, на терминаторе между жизнью и смертью, а ничто так не объединяет людей, как вот эти мгновения — рядом под черным ледяным ветром. И если он окажется там в одном из грубо сколоченных ящиков: неподвижный, мертвый — НАВСЕГДА, что я скажу его Наташе, нежной милой его жене? Как посмотрю ей в глаза, хоть ни в чем я и не виноват, как? А ведь МНЕ придется сказать ей. И посмотреть в глаза. Больше некому: не поручишь же это дело Сифорову, которому наши судьбы, наше горе и боль, в общем-то, безразличны. Он — профессионал, а профессионалы, всем известно, делают свою работу так, «как считают нужным».
Я шел за Сифоровым, но не замечал ничего вокруг, потому что в реальности внезапно образовалась брешь, и оттуда, расщепляясь на скручивающихся чернеющих лохмотьях в семицветные лучики, пробился, ослепил меня свет жаркого солнца, и я увидел тот исполком, колонны в псевдоантичном стиле и нас двоих: меня и Мишку, устроившихся в тени на верхней ступеньке: Мишка прислонился спиной, автомат — на коленях, мой тоже под рукой, хотя и в том и другом — пустые рожки: нам не выдали патронов; я пытаюсь раскурить «приму» — жалкая сигаретина рассыпается в руках, но выбросить ее жалко: не всегда теперь можно приемлемое курево купить; а Мишка смеется и в стотысячный, должно быть, уже раз советует «завязать». И нет пока страха, хоть и чужая земля вокруг, хоть и не понимаем мы, зачем приходится нам сидеть, потеть без единого патрона в обойме; ради чего, ради каких таких невнятных «национальных интересов». Страха все-таки нет, потому что рядом земляк (это очень важно, что мы оба из Питера: только в армии понимаешь, что это значит на самом деле), мы вместе, а потому не пропадем, хоть вы тут всем населением на уши встаньте. И так нам легко и спокойно, что не обращаем мы внимания на пылящий по дороге «газик», а когда все-таки обращаем, то оказывается чуть ли не поздно…
