Саша Максимов стал пятой жертвой маньяка. И первой – мужского пола. Убийца вошел в раж от безнаказанности, почувствовал власть – за две недели до этого расправился с пожилой продавщицей сельпо; в городе пошли слухи, милиция дежурила на вокзалах и остановках. По местному телевидению и радиостанции крутили сообщение об опасности, предостерегали от встреч с незнакомыми мужчинами. Мужья и отцы встречали жен и дочерей после работы и школы, одинокие женщины проводили вечера дома. Тогда Савелий взял мальчика – днем, едва ли не на глазах у других детей. Поймал во дворе, пригрозил, что расскажет родителям, что тот прогуливает школу. Затащил в машину… На свалке за городом убил, нанеся более сорока колотых и резаных ран ножом. Кастрировал, отрезал губы и нос. После выколол глаза и отсек пальцы на руках и ногах.
– Пацан носил дешевые китайские кроссовки, подделка под «Адидас», если правильно прочитать, то получится «Абибас». Я обмотал ему вокруг головы шнурки от этих кроссовок. Не просто так… Это был символ! Нити, нити судьбы, вот что это было. Говорят, еще и язык откусил. Может быть, не помню. Просто поцеловал на прощание, перед тем как отправить в лучший из миров.
– Вы ощущали, что выполняете какую-то миссию?
– Вряд ли у кого-нибудь из нас она в самом деле имеется, – по интонации было ясно, что человек-тень улыбается. – Нет, я делал все сам, без всяких там указаний свыше и голосов из телевизора. Что здесь такого? Разве вам никогда не приходила в голову мысль, что ваш якобы нормальный мир со всеми его моральными устоями с точки зрения безумца выглядит абсолютно ненормальным? Мне просто нравится, я повторяю: нравится мучить и убивать. Как и всем, кто мучает и убивает. Как и всем… Люблю я это. Все остальное: божья воля, происки сатаны, козни инопланетян и тому подобное – идиотские домыслы. Выдумки тех, кто недостаточно смел, чтобы взять на себя ответственность за совершенное.
Петр мельком глянул в свои заметки.
– Но на суде вы настаивали, что вас что-то подвигло к… к тому, что вы совершили.
Сухой смешок из темноты:
– Настаивал, было дело. Ну и?.. Я не хотел торчать тут и ждать, когда же явятся за мной ребята с ружьями. Или как это тут делается: повешение, расстрел, смертельная инъекция? Вы знали Чикатило?
– Лично не довелось общаться, но вообще, конечно, наслышан.
– Жалкий скот. Говорят, он из камеры письма строчил, просил о помиловании, предлагал государству свои услуги в качестве палача. Ну не идиот ли?.. В общем, торопиться на плаху я не собирался. Куда как удобнее было бы отсидеться в клинике, потом выйти на свободу, переждать некоторое время и снова заняться тем, что мне нравится, что я люблю и умею делать.
– Поэтому во время судебного процесса вы притворялись?
– Притворялся. Мне не поверили. А может, врачи просто слишком по-человечески отнеслись к своим обязанностям и решили, что так будет лучше для всех. Как думаете? Их можно понять. Вот вы бы на их месте как поступили?
– Не знаю. Я не был на их месте.
– Брось, Петя! Не делай вид, что начисто лишен воображения! Ты же у нас писатель, хоть и документалист… Впрочем, считай, я тебе подкинул идейку для романа. Разве не интересно поставить себя на место человека, оказавшегося перед подобным моральным выбором? Признать сумасшедшего сумасшедшим и позволить ему жить, оставить надежду на излечение и, быть может, свободу. Или же предать убийцу правосудию и обречь на ожидание неминуемой казни. Интересно, а?
– Интересно.
– Еще бы! А знаешь, почему это интересно?
– Расскажите.
– Потому что право сделать такой выбор – это власть.
– Но вы-то не сумасшедший, и сами это признаете.
– Теперь да. Мои апелляции не были приняты во внимание. Адвокат и прокурор – лучшие друзья, а может, даже любовники. Приговор вынесен и обжалованию не подлежит… Смешно было слушать весь этот бред. Какие-то свидетели, чьи-то родственники… Как они кричали, как они плакали, как они проклинали меня! А я сидел и улыбался, глядя на весь этот нелепый спектакль. Но, несмотря на молчание, именно я оставался главным действующим лицом на сцене.
Громыхнул засов. Лязгнули поочередно замки. Со скрипом приоткрылась дверь. В комнату заглянул молодой кареглазый надзиратель, со значением кивнул на часы. Петр сделал ему знак, что понял, и дверь закрылась.
– У нас мало времени, Савелий. Скоро вас поведут обратно в камеру.
– Тебе интересно, что я там буду делать? Буду ли я ласкать себя на койке, представляя, как вспарываю твое писательское брюшко?
Петр фыркнул.
– Нет, если честно, совсем неинтересно. Все равно ведь вы этого не сделаете. Вы не из таких. Более утонченная натура.
– Что тогда? Хочешь, оставлю маленькое послание твоим читателям?
Писатель задумался.
– Пожалуй, это мысль. – Он подвинул микрофон еще чуть ближе к решетке. – Надеюсь, вы сообщите им нечто… значительное.
– Никак иначе. – Существо в камере наклонилось к разделяющей их ограде. Свет лампы упал на бритый череп, отразился в блеклых маловыразительных глазах.
