– Ну и что? Тоже мне новости. Все ведь когда-то умирают. Ты, Петя, тоже умрешь, ты в курсе, а?
Переход на «ты» служил верным маркером того, что разговор становится «соавтору» неприятен. Человек-тень не желал говорить о своей смерти, его интересовали чужие.
– Всему свое время и место. Но кому-то – кому-то отмеренный срок сократили вы, Савелий. – Петр заглянул в дело и подвинул микрофон ближе к решетке. – Например, этой школьнице… Яне.
– Да! – Человек в камере оживился, в голосе послышалось воодушевление. – У нее еще фамилия такая была, забавная…
– Адамукайте, – напомнил Петр.
– Точно… Красивая, стройная, длинноногая. На Клаву Шиффер похожа, настоящая фотомодель… А щечки? Вы видели ее щечки, гражданин писатель? Вот о чем писать надо! Воспевать в стихах и прозе… Пухленькие, румяные как у младенца.
Он выследил ее после уроков, подобрал на автобусной остановке – девочка заболталась с подругами и пропустила свой рейс, а Савелий, знавший ее отца и иногда бомбивший как частник, предложил подкинуть до дома на автомобиле. Яна доверилась знакомому, а тот отвез ее к лесу, избил. Угрожая ножом, заставил зайти в чащу. Там, среди деревьев, убийца нанес Яне Адамукайте по меньшей мере тридцать семь ножевых ранений, тринадцать из которых пришлись в область вагины. Ее щеки Савелий отрезал – их нашли у нее в портфеле в мокрой от крови книге с гербарием.
– Еще я поиграл с ее левой грудью, – хихикнула тень. – Понимаете, левая. Там, где сердце. У нее были хорошие груди, большие для ее возраста, недетские. А сердце маленькое и невкусное.
– Каннибализм – не совсем ваше.
– Просто интересно было попробовать. Я мог это сделать и сделал.
– Вы ведь специализировались не только на девушках…
– Нет, что вы, гражданин писатель! Я не из этих.
Раздался звук плевка, вязкий мокротный сгусток прилип к пруту решетки внизу у пола.
«Метко», – подумал Петр.
– Я не тронул ни одну из них ни до, ни после, – продолжал Савелий в охотку. – Мне просто… ну, нравится убивать. Всегда нравилось, с детства. Оно ведь как наркотик. Как власть. Только это больше, чем, скажем, власть политическая. Я дарил смерть и забирал жизнь. И всегда хочется большего. Я хотел быть Жнецом.
Предсказуемо – в деле Савелия хватало подсказок на сей счет. Он вел дневник в толстой амбарной тетради, делал хаотичные и непоследовательные записи. Рисовал черепа и перевернутые кресты, записывал бездарные стишки собственного сочинения и малограмотные комментарии о прочитанных книгах и просмотренных фильмах. Среди любимых персонажей – Ганнибал Лектер из «Молчания ягнят». На страницах в мелкую клетку нашлось три портрета актера Энтони Хопкинса, в одном случае – в виде иконы, с нимбом вокруг головы. И классика жанра – смерть с косой. У смерти было лицо, чертами похожее на самого Савелия.
– Для Жнеца вы проявляли слишком большое внимание к половым органам своих жертв, вам не кажется?
– Просто развлекался, гражданин писатель. Шутил. Разве у смерти не может быть чувства юмора?
– Но вы же не клоун…
– Осторожней с метафорами, писатель, – прошипел человек-тень. – Смерть может шутить, но не терпит насмешек. Интервью всегда можно остановить, ты в курсе?
К этому Петр тоже был готов. Иные из «соавторов» поначалу отказывались от беседы, но лишь для того, чтобы потом как бы сделать одолжение ненавистному миру. Кто-то, как Прутко или Айвазян, смиренно замечал, что совершенно раскаялся. Мол, жаждет как можно скорее покинуть юдоль земную и не желает ворошить кровавое прошлое. Но во время разговора, когда беседа начинала по-настоящему увлекать «раскаявшегося» смертника… Ах, как же загорались тогда их глаза! Как же они смаковали воспоминания! Выуживали из подвалов памяти такие хранящиеся под замком детали, которых и следствие не ведало. Самые сладостные мгновения… И почти все, почти всегда настаивали на собственной исключительности, едва ли не избранности. Вели себя так, словно носили печать высшего знания, которого ни у кого из них никогда не было.
Уж кто-кто, а Петр это знал лучше всех. Так же, как сейчас знал, видел по горящим зрачкам, что Савелий тоже успел войти во вкус, завелся.
– Что такое смерть, Савелий? Смерть – это бог?..
– Возможно. Но бог – миф. Я подобен мифу, образно говоря, а значит, подобен богу. А значит, я и есть бог. Каждый человек – бог в самом себе, вот как. Не каждый это понимает. Слышали, гражданин писатель, про нити жизни? Есть нити судьбы, и три сестры богини заведуют ими. Одна плетет, другая еще что-то там делает… третья в нужный момент обрубает. Вот так и я. У меня нет пола, поэтому мне было все равно, кого убивать. Я – Парка. Я приходил, когда хотел, к тем, к кому хотел, и обрезал своим ножом нить их жизни. Тот мальчик, помните?..
– Максимов?
– О да!..
