Несмотря на последнее желание Орлова и его давнюю просьбу о предоставлении убежища в Советском Союзе, после 34 лет совместной жизни Элеонора Орлова сказала, что ее муж никогда не выражал симпатии к советской системе и ничем не намекнул на то, что он мог работать на русских. Скорее наоборот, настаивала она. «Он очень осторожно относился к лицам русского происхождения. Он никогда не пускал никого в дом. Он боялся, что русские его отравят».
В Берлине, сказала она, «мы до смерти боялись русских. Он опасался, что они убьют его. Сначала из-за Власова, а потом из-за того, что он работал на американцев. В Западном Берлине его пытался отравить грибами доктор из Восточной Германии. Недостаточно, чтобы умертвить его, но, может быть, они планировали перевезти его через границу к русским. Это было время похищения людей в обеих частях Берлина».
Почему она никогда не настаивала на том, чтобы ее муж рассказал свою подлинную биографию, например назвал имя, полученное при рождении? Элеонора Орлова улыбнулась и сказала: «Вы знаете легенду о Лоэнгрине. Вам известно, что случилось с Эльзой»[196]. Однажды она спросила о татуировке в виде цветка на его левой руке. «Не твое дело», — сказал он.
Верила ли Элеонора Орлова, что ее муж — советский шпион? Не верила, сказала она, и не хотела верить. «Где-то в глубине души я сомневаюсь. Я просила ФБР разрешить мне поговорить с Голицыным. Они рассмеялись мне в лицо. „Не может быть и речи“. Мне хотелось знать, откуда ему известно о „Саше“ и букве „К“».
Даже само предположение о том, что ее муж был шпионом, глубоко ранит ее, сказала она. «В течение семи лет он развозил на грузовике газету «Вашингтон пост» в два часа ночи, а днем работал в галерее. Он работал с 2 до 9 часов утра, и каждый понедельник в течение всего дня ему приходилось собирать плату с аптек и киосков, торгующих газетой». Если бы Саша Орлов имел деньги от своей шпионской деятельности, спросила она, стал бы он этим заниматься?
Нет, она не могла поверить, что он был шпионом. «Я не верю, что это так. Нет ни малейшего доказательства. Если это так, — в ее глазах показались слезы, — это было бы низостью. Не могу поверить, что человек лгал своей семье в течение 30 лет, и не помог нам в нашей борьбе. Дом, который мы купили, был в ужасном состоянии. Я год отдирала штукатурку. Я работала как в ГУЛАГе. Если он допустил это, если он действительно был шпион…» Ее голос сорвался.
Она успокоилась. «Если Игорь всю свою жизнь работал на русских и воспользовался семьей для прикрытия, я никогда больше не засну ночью, — сказала она. — В конце «Великолепного шпиона» Джона Ле Карре, герой пишет своей жене: «Прости, я женился на тебе только для прикрытия». Я видела последнюю серию по телевизору у своих друзей. Она обрушилась на меня как гора кирпичей. Я сказала: о Боже, это могла быть я».
Как первый начальник московской резидентуры Пол Гарблер имел все основания считать, что штаб-квартира удовлетворена его работой. Он руководил контактами с Пеньковским, согласно инструкциям, ухитрялся держаться в тени, и у него хватило сообразительности скопировать бумаги Черепанова, прежде чем они были любезно возвращены в КГБ.
Где-то в середине срока его командировки ему сообщили, что он получил повышение. Гарблер и его жена Флоренс отпраздновали это событие с шампанским и икрой.
В феврале 1964 года, уже к концу своего пребывания в Советском Союзе, Гарблер вылетел из Москвы для встречи с Дэвидом Мэрфи, начальником советского отдела, совершавшим поездку по Западной Европе. Мэрфи предложил ему высокую должность заместителя начальника этого отдела в ЦРУ. Но временно рекомендовал поработать в качестве руководителя по операциям. Гарблер сразу принял это предложение.
В начале марта он взял отпуск на несколько дней и отправился покататься на лыжах в Цюрс, в Австрию. Хотя он был опытным лыжником, но на спуске потерял равновесие, упал, ударился головой, отчего начал страдать головными болями и получил частичный левосторонний паралич руки и ноги. Его поместили в больницу в Висбадене (Западная Германия).
В больнице его навестил Хью Монтгомери, который был его заместителем в Москве и которого за год до этого выдворили из страны после провала Пеньковского. «Монтгомери приезжал не для того, чтобы пожелать мне выздоровления, — сказал Гарблер. — Ничего подобного. Думаю, что Хью появился для того, чтобы посмотреть, насколько я нормален после того, как приземлился на собственную голову. Он сказал, что Дэйв Мэрфи не хочет, чтобы я возвращался в Москву, и почему бы мне не вернуться домой. Я ответил, что пришел на работу в Москве ногами и собираюсь так же уйти оттуда, а не на носилках». Гарблер вскоре выздоровел и вернулся к своей работе в Москве.
