– Не бойтесь, у моих мальчиков все схвачено! У входных дверей бара стояла знакомая фигура – Лесик. Игорь подошел к нему.
– Вы что‑то забыли, синьор?
– Я насчет Женьки... – начал было Лесик, но Гек перебил его: – Об этом не может быть и речи! Она не ваша игрушка!
– Да не о том я! – поморщился охранник. – Ей лицо или фигуру могут испортить!
– Как это? – не врубился Игорь.
– А вот так это: или бритвой по лицу писанут, или мотоцикл «случайно» собьет! – объяснил Лесик. – В первом случае – красоты как не бывало, во втором – в лучшем случае – хромота...
– Ты что, гад, опять со своими угрозами? – схватил его за грудки Гек. Из темноты тотчас же, пошлепывая о ладони увесистыми битами, выступили фигуры.
– Да нет, ребята, что вы, не угрожаю я! – боясь повторения пройденного, Лесик заговорил быстрее: – Просто так ее из «Интима» уже не отпустят, раз она влезла туда. Откупные нужны – неустойкой называются...
– Сколько? – перебил его Игорь.
– Лимон! – выдохнул Лесик.
– Хохлобаксами? – попытался уточнить Гек, но охранник презрительно скривился:
– Их уже и за семечки не берут!
– На! – Игорь совал ему в руку горсть бумажек. – Остальное – вам на семечки. Теперь‑то, надеюсь, вопрос исчерпан?
– Отдай, пожалуйста, револьвер! – тихо попросил Гека Лесик. – Он... газовый, зарегистрирован...
Гек выхватил оружие, вгляделся пристальнее.
– Как же я мог так облажаться? Ну выпитая «Астра»! Держи, – он сунул револьвер Лесику, – да больше не махай им почем зря.
– Нервы, – вздохнул тог, пряча оружие. – А вы ништяк ребята! – уронил, отходя.
– Ладно‑ладно, проваливай! – засмеялся Игорь. – Все мы хорошие...
У бабы Зины свет не горел – спала, значит.
– А‑а‑а, до утра как‑нибудь перекантуемся! – беспечно махнул рукой Игорь. – Ты, Жень, на кровати, дед Федя – на диване, а мы втроем– на ковре. Вообще‑то... если ты боишься...
– Запомни, Игорь! – наставительно перебила его Женя. – Четверо нормальных мужчин никогда не изнасилуют спящую среди них женщину.
– Почему? – в один голос изумились приятели.
– Да потому что всю ночь будут подглядывать друг за другом, притворяясь спящими, – Женя засмеялась и вошла в открытую Игорем дверь.
Дед Федя, сидящий за кухонным столом напротив Влада, чуть не подавился очередным глотком «Амаретто».
– Едрит твой ангидрид! Енто што же, в баре там всем по такой красавице выдают? – он юлой завертелся вокруг нее, оглядывая со всех сторон и не переставая цокать от восхищения языком. Вошедший вслед за Женей Гек прыснул, глядя на него.
– Недаром ты, Жень, включила нашего деда в список настоящих мужчин, – пояснил он всем причину своего веселья.
– А ты што, не веришь? – подскочил к нему дед. – Дак спроси мою Лизуху... – тут уже грохнул общий хохот. Поняв, что сболтнул лишнее, дед подумал и... треснул Гека по шее.
– Не провоцируй другой раз!
– Да он мусульманин, ваш дед! – заорал от стола уже порядком захмелевший Влад. – Свинину не ест, – показал он на банку тушенки, – а закусывать больше нечем. Значит, мусульманин!
– Да я ее, энту свинину, принципиально потреблять перестал после одного антиресного случая! – попытался реабилитировать себя дед Федя. Тут же все насели:
– Расскажи!
– Ладно! – махнул рукой. – Специально для вас, – поклонился Жене. – Было енто зимой, как раз под Новый год... – Здесь обычно при каждом новом изложении этого замечательного случая дед Федор обязательно вставляет новое начало, а то и вовсе ставит всю историю с ног наголову. Так что позвольте, уважаемый Читатель, самому Автору рассказать, что вышло у двух кумовьев из попытки зарезать к новогоднему стопу свинью Машку, ибо кому же еще знать более достоверно то, что написал сам...
Дед Федор сидел на табурете у печи и пыхтел в поддувало «Примой». Стекла окошка семиградусный морозец покрыл замысловатыми виньетками, но в печи озорно потрескивали дрова. Несмотря на теплый дух в хате, никакого предновогоднего настроения у деда не было и в помине, хоть и оставалось до праздника всего ничего – два дня. Объяснялась его хандра просто – вечор с кумом Василием, корешом его годов, выкушали литр отменного «первака», который добыли самым что ни на есть незаконным способом – вскрыв сундук бабы Фроси – дедовой супружницы, и долив тут же десятилитровую бутыль чистейшей «артезианской». Бабка Фрося, вернувшись с посиделок, поймала обоих на месте преступления, когда от «доказательств» оставалось едва граммов сто, а кумовья, обнявшись, в два голоса вовсю орали песню «Ой ты, Галю...» С порога оценив обстановку, она засветила любезного супруга сброшенным с ноги валенком, а деда Васю просто вышвырнула за дверь, благо, жил он через дорогу.
К чувству обиды за довесок валенком примешивалась еще и частица вины за вчерашнее – самогон все‑таки бабка для новогоднего стола запаривала.
– Эх, рановато мы с кумом начали отмечать праздник! – терзался дед Федя.
Хлопнула входная дверь и в хату вкатилась дородная баба Фрося, потирая озябшие на морозе руки.
– Сидишь тут! – с ходу накинулась она на деда. – А свинью кто резать будет? А ну, бегом за тем храпоидолом Васькой, а то мы с евонной Анькой колбасы к празднику начинить не успеем!
