— Здравствуй, Егор, — сказал мужичок.
И тут нахлынуло: Сергиева обитель, "ах ты шлында", бегство в Москву. А ещё раньше — село во владениях боярина Бельского, валяльная мастерская, и своё холопское состояние, которое уже начало забываться. Это же Елдыга!
— Здравствуй, Иван.
Егорка, стараясь казаться спокойным, не на шутку разволновался. Успел ли Иван рассказать кому-то, что он, Егорка, холоп боярина Бельского? Сейчас, может, никому до этого дела нет, а вот после сражения, если в живых останешься…
— Не бойся, Егор. Я никому ничего не расскажу.
И замолчал, стоя в нерешительности.
— Присаживайся к костру, погрейся, — пригласил его Егорка.
— Благодарю.
Иван присел у костра и протянул к пламени ноги в рваных лаптях. От обувки повалил пар. Кашевар куда-то отошёл, и никто не мешал им говорить.
— Вовремя ты ушёл из села. Через день татары всё пожгли.
— Повезло мне.
Они помолчали.
— Семью мою увели. И меня увели. Но я по дороге сбежал. А вот своих спасти не смог.
Егорка вспомнил жену Елдыги — тихую, скромную бабу, боящуюся слово сказать против крикливого мужа. И детей его. Со старшим, Дмитрием, они даже дружили, пока отец в кабальное холопство не попал. Потом просто не до того стало.
— Дмитрия тоже увели?
— Да.
— Жаль. Всех жаль.
— Прости меня, если сможешь.
— За что же мне тебя прощать? — изумился Егорка.
— За всё. Это же я тогда вашу валяльную мастерскую спалил.
Егорка посмотрел на него круглыми глазами:
— Ты? Зачем?
— Завистливый я был. А у отца твоего всё всегда получалось, за что бы ни взялся. Видел я, что быстро он долг боярину выплатит и при его-то мастерстве сразу разбогатеет. Горько мне стало, что я такой никчёмный. Вот и спалил со злости.
Егорка не знал, что и ответить на это.
— Но, видно, Бог меня наказал, коль всю семью татары в полон увели.
На этот раз молчание было более долгим.
— Битва всех рассудит, — наконец ответил Егорка, — а я тебя прощаю, хоть и горько мне.
Елдыга опустил голову.
— И потом, в Сергиевой обители, хотел я всем про твоё холопское состояние рассказать, да Бог меня уберёг от нового злодеяния. Попал я на отца Алексия, тот и отправил тебя в Москву. А потом долго мы с ним говорили. Не буду я тебе передавать, о чём. Это только моё и его, и Бога.
Он снова затих. Лапти уже высохли.
— Простишь ли второй мой грех?
Егорка кивнул. Видно, здорово допекло Елдыгу, если решил облегчить душу перед битвой.
— А здесь ты как оказался?
— В Сергиевой обители набирали посошную рать[128], вот я и пошёл. Ни дома, ни семьи, и душа изломана. Что мне терять? Вечером, когда гуляй-город ставили, тебя приметил. Вот поговорить решил.
Подошёл кашевар с двумя полными вёдрами воды.
— Расходись, сейчас кашу варить будем. И травяной отвар для бодрости.
Елдыга встал.
— Теперь можно и идти. Прощай, Егор.
А Егорка сидел и не знал, что и думать. Вроде много гадостей человек в жизни сделал. Наверное, не только ему, но и другим. Но злости на него почему-то не было. Получил он за всё сполна. Да и битва предстоит нешуточная, она-то и расставит всё по местам. Кто прав, кто виноват.
Егорка тряхнул головой. Прочь, прочь грустные мысли! От них кровь киснет, руки опускаются, а голова становится тяжёлой. В сражении это ни к чему. Он подошёл к повозке, возле которой стояла Дымка и с задумчивым видом жевала только что сорванную траву. Василий о своей любимице не забывает!
К нему подошёл Мелентий. Оказывается, он уже давно проснулся и даже успел сбегать на речку порыбачить. На прутике у него висели три голавля и окунь.
— Торопился, вот мало и наловил, — оправдывался Мелентий, — но ничего, на вечерней зорьке ещё схожу.
Егорка только усмехнулся. Неизвестно, доведётся ли им встретить вечернюю зорьку.
— Я как с речки шёл, — продолжал тот, — этого встретил, немца. Андрея Володимировича.
— Кого? — удивился Егорка.
— Андрея Володимировича. Шёл куда-то.
— Так он же со стрельцами в дозор уходил, а их всех побили до смерти!
— Не знаю, — развёл руками Мелентий, — он вместе с каким-то воеводой был, говорил ему что-то.
Подошёл Василий с охапкой травы.
— Молоди, — сказал он.
— Что? — не понял Егорка.
— Деревушка, что там виднеется, Молоди. До Москвы вёрст пятьдесят. Стрельцы говорят, князь Воротынский больше отходить не хочет. Здесь биться будем.
Когда Афанасий и Петер подошли к городским воротам, там уже собралось много народу. Даже удивительно, как быстро в ночное время разнеслась весть, что рядом с городом видели татар. Горожане и казаки явились вооружёнными, чтобы отразить нападение.
— Ну, ребятушки, — произнёс Афанасий, — докладывайте, кто и что видел.
Вперёд выступил среднего роста мужик с чёрной клочковатой бородой, одетый в штаны из дерюги, новые лапти и льняную рубаху. Несмотря на ночную прохладу, верхней одежды на нём не было.
— Я видел, Афанасий Никитич.
— Рассказывай, Васенька, рассказывай.
