— Лежи, мерзавец. Ну, как я и говорил: достойно сражаешься только с женщинами.
— Вивид, не надо! — взмолилась Несса, пытаясь оттащить бывшего посла от поверженного мужа, но Кембери было не сдвинуть с места. Темная кровь заливала рубашку Шани; тот дотронулся до раны, скривился и процедил:
— Сказал же тебе: уйди…, - и оттянул воротник рубашки, подставляя шею под удар милосердия: — Ну давай.
— Нет! — закричала Несса во всю мощь легких, но Кембери уже перехватывал саблю для нанесения удара, и Шани закрыл глаза, не желая уже ничего видеть. А потом негромко хлопнула пистоль.
Кембери растерянно посмотрел на Нессу, и сабля выскользнула из его ослабевших пальцев. Из пулевого отверстия в животе пульсирующими толчками выливалась кровь. Шани перевел пистоль выше и улыбнулся:
— Всего доброго, мой друг.
Вторая пуля вошла бывшему амьенскому послу в левый глаз, и он умер, как говорится, не успев понять, что умирает. Тело Кембери грузно рухнуло в траву и застыло там неопрятной кучей, и Нессе почудилось вдруг, что это она умерла, это ее застрелили из припрятанного оружия — именно тогда, когда она меньше всего это ожидала. Ей хотелось заплакать, закричать, любым образом избавиться от нахлынувшей пустоты с привкусом крови — но, застыв соляным столпом, она не могла и пошевелиться. Шани отбросил пистоль и осторожно поднялся на ноги. В свете луны его лицо теперь не выглядело зловещим — просто бесконечно усталым. Он провел ладонью по окровавленной рубашке и произнес:
— Собирайся. Ты уезжаешь.
Иногда мертвые говорят с нами, но мы их не слышим. Их негромкая сбивчивая речь растворяется в шепоте листвы, в шорохе ночного дождя, в человеческих шагах — и просыпаясь среди ночи, вряд ли можно сказать с гарантией, приснился ли этот невнятный лепет или давно отлетевшая душа покинула свою страну и в самом деле пришла, чтобы присесть на край ложа и сказать несказанное при жизни.
Шани осторожно опустился на скамью возле скромного надгробия и некоторое время молчал, а потом произнес:
— Привет.
В пышных кустах заливалась щелканьем ночная птичка. Шани подумал, что не за горами первые дожди, непроницаемый туман и долгая-долгая осень. Бабье лето почти покинуло столицу. Буквы на надгробии были неразличимы в темноте.
В последний раз Шани приходил сюда сразу после войны. Десять лет назад — когда восторженная столица встречала и чествовала победителей, он в точности так же сел на эту скамью и долго молчал, ни о чем не думая и вслушиваясь в голоса мертвых. Теперь же здесь царила тишина. Та, что давным-давно стала землей и травой, хранила молчание.
В конце концов, чего он ждет? Пусть мертвые и говорят, но это не имеет отношения к нему нынешнему. Судьба множество раз проходилась по нему асфальтовым катком, он в отместку перекроил и свою жизнь, и чужие — да чего мелочиться, всю историю планеты перекромсал под свой вкус, чтобы теперь никак не соотноситься с собственным прошлым.
Протянув руку, Шани дотронулся до выбитых на надгробии букв. Случись все иначе, их с Хельгой дети сейчас были бы совсем взрослыми. Да что дети — внуки были бы. И войны бы не случилось.
Сейчас он словно находился вне времени. В его личной стране Никогде не было ничего, кроме одиночества и тяжелых мыслей. Шани очень редко вспоминал свою юношескую любовь — но если память оживала, то вот так, до почти физической боли. Ленты тумана скользили среди надгробий, тьма казалась почти ощутимой, а пригоршня городских огней, видимая отсюда, рассыпалась редкими искрами и медленно гасла. Все жители Аальхарна от мала до велика были свято уверены в том, что ночью на кладбище страшно до одури — Шани отлично знал, что бояться надо живых. Самого себя — в первую очередь.
Мертвые молчали. Шани провел ладонями по лицу и негромко произнес:
— Хельга, прости меня.
Никто не ответил: мертвые редко говорят вслух.
Отец Тауш, священник маленькой церкви на окраине столицы, уже собирался отправляться домой — погода была просто отвратительной, дождь лил стеной, и вряд ли кто-то собрался бы сегодня прийти сюда. Горожанам приятнее думать о здоровье и сухих сапогах, чем о Заступнике. Однако, когда отец Тауш уже поднялся со своей скамьи, в исповедальной кабинке хлопнула дверца, и тихий, чуть надтреснутый мужской голос произнес:
— Примите мою исповедь, отче. Я грешен.
— В чем же твои грехи, дитя мое? — ласково произнес священник, усаживаясь обратно. Из соседней кабинки пахло горьким столичным дождем, табаком и дорогим одеколоном; исповедуемый вздохнул и произнес:
— Я убивал.
— Ты был на войне?
— Был.
— Любой воин любой армии несет покаяние и трижды три года не допускается к очам Заступника. Но искреннее и чистосердечное раскаяние угодно Небу, и я верю, что ты искренен. Именем, милостью и славой Заступника отпускаю тебе этот грех.
— Хорошо, — вздохнул исповедуемый, но отец Тауш не услышал в его голосе ни радости, ни облегчения.
— Я чувствую, что тебе тяжело, дитя мое, — проговорил он, — и на сердце у тебя великий груз. Расскажи обо всем так же откровенно, как начал исповедь, и Заступник простит тебя.
