– Что-то вроде того.
– Не что-то, а именно это. Вообще, если бы не сведения, нарытые твоим адвокатом…
– Я совсем забыл. Отдельное и огромное спасибо.
– …я бы все-таки поставил вопрос об ответственности за оставление в опасности, – завершил мысль полковник.
Жога затих, завял и опустил глаза.
– Давай ты мне просто расскажешь, как было дело, только честно, Ким. Договорились?
– Я, собственно, ради этого к вам.
– Вот и отлично. Кстати, извини за нескромность, Ким – это коммунистический интернационал молодежи?
Он улыбнулся, вспыхнув ушами:
– Не. Канал имени Москвы.
– С чего это? – удивился Гуров.
– Дедуля отбывал, в Дмитлаге. Ветеринаром.
Лев Иванович признал:
– Здорово, оригинально и по-хорошему саркастично. Итак, ты в состоянии рассказать все, как было, или тебе проще на вопросы отвечать?
Тот подумал, оценивая свой потенциал, и наконец решил:
– Давайте я начну, а по ходу, если что-то интересует, вы и спрашивайте.
– Что ж, приемлемо. Пробуем.
– Итак. Мы встретились около четырех вечера – уже стемнело. Я позвонил, Сид мне открыл.
– Он один был?
– Я никого не видел, насколько я понял из разговора, предыдущие визитеры уехали ранее.
– Хорошо. Дальше.
– Сначала разговор шел по-доброму. Мы давно не виделись, не общались, все-таки соскучились. У нас был, как бы это сказать, паритет: мои стихи шли хорошо вместе с его музыкой. Все самые известные композиции – именно на мои стихи.
– А «Гамлет»? – как бы между прочим спросил Гуров.
«Соврет или нет?»
– Ну, будет ли он известен – откуда мне знать, – улыбнулся Жога, – но так да, мы вместе перерабатывали. Сидели безвылазно неделю – я в Питере, он тут.
Гуров кивнул. Ким подождал некоторое время и повторил, мрачнея:
– Мы не виделись долго… но меня надолго не хватило. Я сам конфликт разморозил. Понимаете, выбесило: какого… он подписывает договоры с исполнителями, не уладив вопросы со мной, автором стихов? Он немедленно вспыхнул, начал доказывать, что музыка-то его, почему я считаю, что вправе распоряжаться ею. Туда-сюда, стало жарко, чуть не до рукоприкладства дошло.
– Но не дошло?
– Нет, – твердо открестился Ким, – это они с Яшкой оплеухами обменялись. Я бы не стал.
– А он?
– И он бы не стал. Это он под веществами мог быть агрессивным, а в жизни – медведь плюшевый. Вот и тут. Зубами поскрипел, пальцами похрустел, отмахнулся как от мухи, бумагу взял, быстро написал, что я, мол, Ситдиков Михаил Юрьевич, разрешаю использовать музыку ко всем композициям и тэ дэ и тэ пэ. Написал, подписался и протягивает…
Велика была травма, хорошо было отдавлено самолюбие – он и сейчас, при одном воспоминании, налился черной кровью, так что питерская изысканная бледность стала банальной кулацкой багровостью.
«А что ж тогда-то было?» – подумал сыщик и продублировал вопрос вслух.
– Тогда я гордо встал и ушел, оставив на столе бутылку абсента.
Лев Иванович, который как раз собирался сделать глоток виски, от неожиданности чуть не поперхнулся:
– Почему вдруг абсента?
– А, – отмахнулся Жога, – это прикол для внутреннего употребления. Под абсентом Мишка всегда особо активно куролесил.
– Неудивительно. И каков был, к примеру, объем бутылочки?
– Большая, пол-литра.
– Ну-ну… а бумагу?
– И бумагу оставил.
– Где?
– Я не помню. Вроде бы там файл лежал, «Мои документы».
– Почему же не забрал?
Жога с досадой треснул по столу:
– Ну как вы не понимаете! Это же насмешка, унижение чистой воды. Он прекрасно знал, что карьера моя… ха! Карьера. Не строится вообще ничего. Молодым я ни к чему, старые же его любят, не меня, и даже, диски слушая, мои песни перематывают. Он талантливее, популярнее, а я… а я просто не пью. Достижение! За столько-то лет. Он бумажкой этой говорил: на, мол, куркуль кудрявый, забирай, дерьма не жалко, я получше придумаю.
– То есть ты с ним постоянно хренами мерился, – грубо завершил Гуров.
– Да, – признал Ким неожиданно миролюбиво.
Не надо было изображать из себя добродушного, все понимающего, повидавшего виды старшего товарища, и потому стало гораздо легче:
– Надоел ты мне, музыкант. Что ты за человек? Ты же не человек, ты одноклеточное, даже хуже. Поведай на милость, кем быть надо, чтобы так возненавидеть своего друга… Вы же друзья с детства?
– Да. С детства. Мы сначала подружились, потом играть вместе стали.
– …Возненавидеть своего друга до такого состояния, чтобы вот так, даже как назвать не знаю, по-бесовски ему в руки пистолет дать с одной пулей? Какие нерешабельные проблемы могли быть у вас? Горстка ноток и тридцать три буковки, расставленные в порядке – к тому же, прости, загадочном и иной раз тошнотворном. Ну допустим, какая-то малая толика народу в восторге – что же, ради этих калек душу губить?
– Да я понимаю, понимаю.
– Вот и допонимался. – Все-таки его смирение и то, что он и оправдаться не пытался, свою роль сыграли, расхотелось размазывать его дальше. Его надо одного оставить, и он превосходно сам себя сожрет. Поэтому Лев Иванович, мысленно плюнув, демонстративно заказал еще виски.
– Излагай дальше. Ты вышел за ворота, весь в белом, и? Сколько было времени?
