– Не помню, но на платформу я успел к электричке на шесть пятнадцать. До нее минут двадцать, значит, где-то без двадцати пять я вышел.
Он снова замялся. Гуров молча сделал знак: продолжай, мол, чего волынку тянуть.
– Я доехал почти до Москвы – и тут звонок, с Мишкиного номера.
«Что ж, и снова не врет, – равнодушно попивая виски, отметил Гуров, – есть в биллинге такой вызов».
– Ну и что сказал?
– Ничего. Тишина в трубке была.
И тут не враки. В биллинге, оставленном Личманом, значилась странная запись, секунд на десять.
– И далее?
Жога пожал плечами:
– Вышел на первой же платформе и поехал обратно.
– Зачем?
– Я подумал: может, поговорить хочет.
– Если бы хотел, так, наверное, не молчал бы?
Ким пожал плечами.
– Во сколько звонок был, не помнишь?
– Нет. Стер я журнал звонков. Скорее всего, около восьми. Я добрался до места…
– Двери были открыты?
– Настежь. Камин горел. Как будто он впопыхах уходил. Я вышел, отправился вниз, по его следам. Увидел его и сбежал. Все.
– Еще раз: когда ты второй раз вошел в дом, там никого не было, так?
Жога подтвердил.
– И бумага твоя лежала на прежнем месте?
– Я не обратил внимания. Почему вы спрашиваете?
Гуров уклончиво ответил:
– Да так, мысль одна.
Ким запустил обе пятерни в кудри.
– Бумажки, договорчики, денежки… половина меня умерла, понимаете? И он меня просто так не отпустит. Он постоянно снится мне, я жду, когда он появится. Я не могу стереть его номер из телефона…
Сыщик запаниковал: «Вот только не это снова. Прощаться, немедленно прощаться, и как можно скорее, иначе все по кругу пойдет. Что за феноменальный нытик!»
Он записал номер, на который у Жоги никак не поднималась рука, спросил, какой марки у Сида был телефон («Не помню, по-моему, «Нокия», с кнопками»), и, сделав значительное лицо, задал вопрос, беспроигрышно приводящий в сознание самых нежных свидетелей:
– Враги есть у тебя?
– Нет.
Нет, Жога от своих переживаний отказываться не собирался, думал о своем и ответил бездумно.
– А у него?
– Нет.
– Ну ты не торопись, подумай.
– Нет.
– Не было вообще или все-таки?
– Не было у него внешних врагов, все внутри…
– Понял, понял, – подтвердил полковник торопливо, – трагедия борьбы с самим собой, со всеми своими страстями.
– Точно!
– А вот женщины. Был он женат? – вспомнив разговор с Марией, спросил Лев Иванович.
– Как же, да, – очнулся Жога, – давно. Майка, кореянка, хорошенькая, как куколка. На горшках вместе сидели. Только они разошлись.
– Давно ли?
Жога подтвердил, что да.
– Расстались они как, мирно или с претензиями?
– Лев Иванович, я-то откуда знаю? Наверное, с претензиями. Мишка непростой человек, и она тоже с характером. К тому же темная история с героином – кто кого подсадил, непонятно.
– Так она что, тоже?..
– Нет-нет, Майка лет пятнадцать как соскочила, в стойкой ремиссии. Теперь на полигоне, инструктором по экстремальному вождению.
«Вот так так, любопытное квазисовпадение».
– Что за полигон, в Санкт-Петербурге?
– Нет, здесь. – Жога, достав смартфон, отыскал точку на карте, показал.
«И снова так-так. Не более десяти километров от места смерти, то есть если без пробок… а если верить карте, им и образоваться негде… Это если умеючи и зная код от замка. Бред? Возможно, но не исключено, что целая версия. Если, разумеется…»
– Ким, мы под женой одно и то же понимаем – дама, с которой брак зарегистрирован в загсе?
Жога подтвердил, что да, именно такой вариант.
Разошлись они сдержанно, хотя руки все-таки друг другу пожали.
…Первым делом, вернувшись на рабочее место, Гуров оформил запрос в Санкт-Петербург с просьбой уточнить семейное положение г-на М.Ю. Ситдикова – для очистки совести и из привычки все доводить до конца. Вторым делом – отправил запрос сотовому оператору относительно соединений по номеру, который никак не мог стереть из записной книжки чувствительный поэт, названный в честь Канала имени Москвы.
Сегодня неладно было в театре. Никакой атмосферы – ни творческой, ни деловой, сплошная нездоровая. Музыканты то и дело срывались, ничего не выстраивалось, доходило до грызни, и даже Яша с Упырем умудрились разругаться. Остальные хотя и без конфликтов занимались своими делами, но вяло. Колыхались как медузы.
Сцена, которую великий Шекспир наверняка замышлял как значимую, а уж в мюзикле она была решена как вообще ключевая – два философствующих шута на сцене, это не абы что, а целая концепция, – не выстраивалась вообще.
Первый могильщик сражался с собственным языком: даже сильно адаптированная, рифмованная текстовка никак ему не давалась. Язык пока вел по очкам. У второго вообще рот был набит манной кашей. В общем, могильщики не оправдывали надежд, и получались у них скабрезные частушки вместо глубокомыслия.
И, что самое плохое, народный режиссер Лялечка была не в своей тарелке. Точнее, не было ей дела ни до чего. Вялая, без своего всегдашнего рвения, просто сидела и смотрела на потуги подопечных, лишь изредка машинально ободряя. Она точно находилась во вполне определенном и осознанном отчаянии. Было ей, по всему судя, глубоко плевать, что они там на сцене наиграют.
