Из коридора Гуров прошел в небольшую квадратную комнатку, в которой, кроме дивана, пары кресел и небольшого столика, на котором лежал закрытый ноутбук, больше ничего и не было. В дверях комнаты, ведущей в крохотную кухню, стояли полицейские. Залежнев в наручниках, которые смотрелись на его огромных руках как игрушечные, сидел на диване, опустив голову. Митя что-то говорил тихим голосом, и Лев Иванович, услышал, что он творит молитву.
Татьяна подошла к Залежневу, села рядом с ним и, сердито посмотрев на него, тронула за плечо. Тот замолчал и, чуть приподняв голову, искоса, с улыбкой посмотрел на нее.
– Мне сказали, что ты убивал женщин. Это правда?
Залежнев вздрогнул и поежился, словно внезапно замерз. Молча кивнул, отвечая на вопрос любимой женщины.
– Но зачем? – непонимающе и со страхом смотрела на него Татьяна.
В белесых волчьих глазах Залежнева внезапно вспыхнул и загорелся безумный огонек. Дмитрий стиснул переплетенные в замок пальцы и, посмотрев на Гурова, раздувая ноздри и сузив глаза, резко ответил:
– Все эти женщины – ведьмы. Они – зло. А зло нужно уничтожать. Я должен был их убить, чтобы они не причинили зла больше никому. – Он замолчал, задыхаясь в своем гневе, но потом, немного упокоившись, продолжил: – Я думал, что эти женщины-ведьмы, связанные своей душою с нечистым, помогут мне. Согрешил, пойдя к ним. Сначала я хотел, чтобы ты, Таня, – он посмотрел на Ельцову, и Лев Иванович увидел в его глазах такую боль, что ему невольно стало жалко этого гиганта, – меня полюбила, и пошел к одной из них. Я нашел какой-то сайт, уже и не помню, как он называется, случайно набрел в интернете, где было много таких ведьм и колдунов. И решил, что пусть я сгорю в аду, но здесь, на земле, я буду с тобой…
Залежнев говорил медленно, спутанно, словно находясь в наркотическом опьянении или в горячечном бреду. Лицо его пылало, глаза блестели, взгляд стал диким, а глаза блуждали, не останавливаясь, словно что-то искали в пространстве комнаты, но не могли найти, за что им зацепиться.
– Одна ведьма обещала мне, что через неделю, самое большое через месяц, ты будешь моей. Бросишь мужа и придешь ко мне. Я ждал больше месяца. Но она меня обманула. А ведь я дал ей много денег. И тогда я понял, что она – лгунья, пошел и убил ее. Поступил с ней так, как нужно поступать с ведьмами. Я долго замаливал свой грех, но потом решил попробовать еще раз и… и еще, и еще… я уже не мог остановиться. Голос внутри меня говорил, что я не должен останавливаться. Чем больше я убью ведьм, тем ближе ко мне будет моя награда.
– Какая награда, Митя, о чем ты говоришь? – пораженная его рассказом, спросила Татьяна.
– Ты. – Он опять посмотрел на нее, и его лицо разгладилось, улыбка вернулась, а взгляд стал мягче и теплее. – Ты моя награда. Ты моя жизнь, Таня.
– Боже! Митя, ты сошел с ума! – Ельцова закрыла лицо руками.
– Почему вы убивали именно гадалок и ворожей? Потому что никто из них не смог помочь вам и приворожить Татьяну? – спросил Гуров.
Залежнев кивнул и ответил:
– Это я потом уже, после третьего или четвертого убийства, не помню, – он наморщил лоб, силясь вспомнить, – хотел, чтобы хоть кто-то из этих ведьм сделал так, чтобы я забыл Таню. Перестал ее любить. Но как ее забудешь, как разлюбишь, если я почти каждый день виделся с ней на работе и каждую ночь она приходила ко мне во сне? Я понял, что мне нужно сменить работу. Но это не помогло. Я еще сильнее затосковал, болел, метался. Внутри меня все горело, как будто у меня постоянно был сильный жар… Потом мне порекомендовали еще одну ворожею. Я думал, ну все – это в последний раз… Но она тоже не помогла и отправилась следом за своими сестрами в ад. Если честно, то я даже толком не помню, как я к ним приходил и что с ними делал. Помню только свои ощущения. Да, только это я и помню отчетливо…
– И что же вы чувствовали, когда шли их убивать? – с сочувствием в голосе к этому явно больному человеку спросил Лев Иванович.
Залежнев долго молчал, тер ладонями разгоряченное лицо, вытирал со лба пот. Было видно, что его мучают воспоминания и что ему не хочется заново переживать прошлое. Но Гуров понимал, что Мите в то же время не хотелось носить всю эту боль и сумятицу в себе, ему нужно было выговориться, исповедоваться перед кем-то – не важно, перед кем именно. Кто с ним рядом сейчас присутствовал, перед тем и излить душу. Поэтому, чтобы подтолкнуть его к этому шагу и развеять все его внутренние страхи, Гуров сказал:
– Отец Савелий очень беспокоился о вас, Дмитрий, и просил нас сообщить ему, когда мы вас найдем. Он очень хотел бы с вами поговорить.
Эти простые слова Льва Ивановича, как оказалось, стали последней каплей в сомнениях Залежнева. По щекам великана потекли слезы. Он провел рукой по шее, достал из-под рубахи крестик и сжал его в кулаке.
