Уснула все-таки в его кровати. Боялась, что Публию станет плохо ночью, а я не услышу из гостиной. Бегала проверить дыхание и пульс. Не помню, как осталась.
Огромная кровать, а капитан лежит на мне, положив голову на плечо и обнимает. Несуществующие боги, проснется - не о том подумает. Осторожно выбираюсь из-под него, подкладывая вместо себя подушку. Снова трогаю за запястье и считаю удары. Нормально. Пережили эту ночь.
Помню все, будто ни одного глотка Шуи не сделала. Лучше бы я оказалась права и Флора просто ушла, сказав что-нибудь злое на прощание, но не так. Была любовь, была вся жизнь впереди, остались только рисунки и не нужное теперь звание. В работе похоронил своё горе, как я когда-то. Но сейчас нестерпимо стыдно за свою трагедию. Мелочь, ерунда, разрушившая жизнь.
Раздираю пальцами спутанные кудри и поправляю мятую больничную форму. Позже переоденусь, спрятала вчера все подарки, ни до них сейчас, только цветы стоят в стакане с водой. На завтрак яичница, молоко и все те же разогретые ломтики мяса. Ставлю тарелки на стол и слышу плеск воды из ванной комнаты. Проснулся. Приходит в форме, гладко выбритый, с зачесанными назад мокрыми волосами. Только тени под глазами, и поджатые губы выдают как ему после вчерашнего.
- Диана, я забыл сказать, что узнал про мудрецов.
Вздрагиваю от собственного имени. Если его помнит, то и остальное тоже. Как раздевала, как поила водой и уснула под боком. Краснеть я не умею, но взгляд не поднимаю. Публий садится за стол и берет вилку.
- Мотылек с генералом. Они даже не в нашем секторе.
Прячу улыбку за глотком молока. Не сомневалась, что Его Превосходство из рук Мотылька уже не выпустит. Значит и у неё маленькая сказка о нормальной жизни. А еще о любви. Это хорошо. Юные и трепетные должны любить. И не так важно, что будет потом, нужно наслаждаться своим сейчас.
- Конспиролог снова в армии, - продолжает рассказывать Публий, - а Маятник и Создатель пропали.
Плохие новости, сказанные сухим и будничным тоном, все равно легче не воспринимаются. Теряю аппетит и утешаю себя только тем, что пропали - это не убиты. Ценные фигуры, без присмотра их не оставят.
- Спасибо, Публий. Представляю, как сложно было это узнать.
Военный врач морщится и дергает плечом.
- На мудрецах сейчас больше грифов «совершенно секретно», чем на космическом вооружении планетарного поражения. Придется тебе потерпеть меня еще несколько дней, пока не решат, что с вами делать.
Замечаю, что и он в глаза мне не смотрит. Торопливо ест яичницу и залпом выпивает молоко.
- Прости, я не должен был выплескивать на тебя...
Замолкает, глядя в пустую тарелку. Мужчины не плачут и не делятся своей болью с первым попавшимся мудрецом. Это так же стыдно, как раздеться догола в центральном парке. Даже друг с другом, даже под Шуи они редко откровенны. Закрыты своими правилами как молнией на комбинезоне. Наглухо. Под горло.
- Все правильно, - говорю, стараясь, чтобы голос звучал уверенно, - хуже, если бы дальше молчал...
Останавливаюсь, не идут слова. Мне проще обнять, как ночью, когда понимала, что крепко спит. Слетела броня из резких слов и сдержанность сжатой пружины. Ближе и роднее никого не было. А сейчас я не знаю, кто передо мной: Публий или капитан Назо?
- Нельзя терпеть боль, я знаю, - глухо отвечает он и прощается кивком головы. Уходит, оставляя меня одну на еще один долгий день шататься по квартире. Предсказания почти не мучают и рифмуют о чем-то далеком и туманном. О полноводном Тарсе под ногами и закате на набережной. Правда, вчерашнее бытовое вот-вот должно исполниться. Предвиделось мне, что буду по локоть и по колено в крови. Испугалась сначала, а потом почувствовала, как тянет поясницу. Период каждый месяц смещается на три дня, но сейчас, кажется, придет еще раньше. Перенервничала, бывает. Плохо то, что я больше не в палате медицинского центра, где в тумбочке лежал запас всего необходимого. У Публия точно нет, можно не искать, а попросить все время было некогда или не вовремя. Особенно вчера. Остается только надеяться, что дотерплю до завтра.
Но к середине дня становится ясно, что мои обстоятельства моё собственное тело не интересуют. Спазмом сводит низ живота, и я спешно бегу в ванную комнату искать хоть что-нибудь. Здесь только полотенца, даже салфеток нет. Выбираю самое маленькое и стараюсь хоть как-то приспособить. Хорошо, что больничная форма свободного кроя и рубашка закрывает бедра.
Пока готовлю ужин, боль усиливается. От мыслей о потери крови во рту становится сухо, голова плывет и накатывает слабость. Не привыкла жаловаться на женскую физиологию, но иногда очень хочется свернуться клубком на кровати под одеялом и чтоб никто не трогал. Публий снова опаздывает. Накрываю на стол, со вздохом смотрю на часы и ухожу в гостиную на диван. Полотенцами закрываю обивку и ложусь. Ноет и болит не только живот и спина. Кажется, что внутри кто-то завязал все органы в узел и продолжает его затягивать. Ворочаюсь с боку на бок, проклиная тот миг, когда родилась женщиной. Я мудрец с психиатрическим диагнозом, трубы перевязаны, регулярный период давно не нужен, а мучиться продолжаю. На мгновение прикрываю глаза, пережидая очередной спазм и слышу.
- Тьер, Диана!
Давно меня так не будили. Моргаю, привыкая к свету, и вижу склонившегося надо мной капитана. Злой и взъерошенный как всегда. Только что с работы, так и не переодевается при мне в домашнее, а сейчас расстегивает рукава комбинезона и подкатывает их вверх.
- Ложись ровно, ноги вытяни, - командует Публий, - уже понял, что болит сильно, дай посмотреть.
А я думаю только о том, не видно ли пятен крови на полотенцах, как там мои штаны и все время кажется, что пахнет кровью. Вдыхаю выстуженный климат-системой воздух и шепчу.
- Не надо, это пройдет.
Протест слабый и пресекается на корню. Публий молча тянет меня за ноги и опрокидывает на диван, усаживаясь рядом. Хирург. Сразу подозревает худшее. Пока острую хирургию не исключит, не успокоится же. Задирает рубашку вверх и тянет резинку штанов ниже, чтобы освободить живот. А у меня внизу полотенце, пропитанное кровью. И стыдно даже перед врачом. Взрослая женщина, а так бездарно пропустила начало периода. Разлеглась со страданием на лице, будто смертельно ранена. Позор.
- Ничего страшного, правда, - пытаюсь встать, сбежать, но намучившись за день только падаю от слабости обратно.
- Мне решать, страшно или нет.
Военврач хмуро и сосредоточенно пальпирует живот. Стоило скрутиться в узел на диване, как тут же из соседки по квартире превратилась в пациентку. Отрицательно качаю головой в ответ на каждое: «больно?», пока он не добирается до подвздошной области. После первого же стона вопросов становится много. Уже понимаю, что подозревает и стараюсь опровергнуть. Обычное женское недомогание и ничего больше. Глупо это все: опрос, осмотр, беспокойство в глазах капитана. Будто я правда больна.
- Спазмолитик поставлю, - морщится он, - и продолжу.
Пока ходит к сейфу за инъекционным пистолетом, я поправляю под собой полотенца и вешаю на спинку дивана одеяло. Много будет стирки. Сбылось предсказание про море крови.
- Почему не сказала? - недовольно выговаривает Публий, пока протирает салфеткой с антисептиком место укола. - Я врач, меня не надо стесняться. Сейчас в ночь уже ничего не достану, но завтра утром принесу.
Прикусываю язык и отворачиваюсь. Должна сказать, но не знаю как. Язык не повернется предупредить, что тампоны мне нельзя. Тогда в центре Мотылек пошла к старшему санитару отстаивать наше с ней право пережить период без дискомфорта. Молодая совсем девчонка, ей невинность мешала, а мне мышечные спазмы. Те самые непроизвольные и неконтролируемые, превращающие каждый гинекологический осмотр в пытку. От испуга это случилось или от разочарования, но близость для меня теперь крайне болезненна и неприятна, а вместе с ней вообще все, что связано с женской физиологией. Не представляю, с какими словами Мотылек вернула Дециму упаковку, но на следующий день он принес то, что надо.
- Кровотечение сильное, - пытаюсь найти логичную причину и не рассказывать подробности своей интимной жизни, - нужно много...
- Хорошо, я понял, - кивает он и с щелчком делает укол, - а про кровотечение на третий или четвертый день поговорим.
Молчу, свой лимит откровений на эту тему я исчерпала. Спазмолитик действует неожиданно быстро, и я расслабляюсь, прикрывая глаза.
- Полегчало, - довольно сообщает Публий и снова освобождает мой живот от одежды. Давит пальцами легко и осторожно, будто боится навредить, а я думаю, что легенды о невероятной нежности рук хирургов правдивы. Словно на музыкальном инструменте играет, перебирая струны. Согреваюсь теплом прикосновений и забываю о неловкости момента. Хочется, чтобы не отпускал, хоть до утра вот так гладил и постукивал, прислушиваясь к одному ему ведомым ощущениям.
- Нет ничего такого, ты права, - выносит военврач вердикт, - я тебе оставлю таблеток на столе, если снова станет больно, примешь одну, но не больше трех за сутки. И давай без: «потерплю и само пройдет», договорились?
Смотрит внимательно, будто страшную клятву с меня требует. Не удержу своё любопытство при себе.
- Публий, а правда, что офицеры отказывают от обезболивающих и даже серьезные ранения переносят молча?
- В академии сказок наслушалась? - смеется военврач. Впервые с того момента, как я его увидела свободно и легко улыбается. Сидит на краю дивана, положив ногу на ногу и рассказывает.
- Когда я учился, сочиняли, что даже операции переносят без наркоза. Настолько натренированы терпеть боль. Можно не мучиться с анестезией, только связать покрепче.
Фыркаю, представив себе это.
- Бред, конечно, - продолжает Публий, - но есть в нем доля правды. Меня всегда эта глупость возмущала. Особый шик переносить ранения молча. Два ножевых, проникающих в брюшную полость, лужа крови, лицо белое, будто уже в саркофаге лежит, а молчит и только зубами скрипит. Терпимо ему.
Капитан замолкает, вспоминая того цзы'дарийца. На мгновение снова становится мрачным, а я вздрагиваю от сквозняка, кутаясь в одеяло.
- Он выжил?
- Да, - вздыхает капитан, - хотя я до сих пор не понимаю, как ему удается. Наверное, характер настолько скверный, что в бездне никто не ждет.
Шутит, надо же. До чего же приятно видеть Публия таким. Ему идут улыбка и блеск в глазах. Больше не надо пить Шуи, чтобы исчезла броня. Надеюсь, дальше будет еще легче. Неважно, сколько мне предстоит пробыть здесь. Неправильно, что он не чувствует себя дома.
- Публий, знаю, переход резкий, но почему ты по квартире ходишь в форме?
И без того большие глаза капитана округляются. Он сглатывает слюну и взволнованно ерошит рукой волосы. Настолько неожиданный вопрос?
- Я переоденусь, - сдается он, - ты ужинала? Уверен, что нет. Лежи, я принесу. Тихо! Без возражений. По крайней мере, до завтра у тебя постельный режим. А дальше на динамику посмотрим. Сама врач, не хуже меня знаешь, когда стоит волноваться.
Меня дергает, как Публия на рисунки. Давно не врач и простилась с прошлым. У каждого есть рана, которую не хочется бередить.
- Я мудрец, - поправляю его, - военная тайна, живущая под присмотром у психиатров.
- Больше не тайна, - сухо отвечает медик и достает из кармана планшет, - Создатель всех вас сдал. Это запись вечернего выпуска новостей, смотри, а я пошел за ужином.
Девайс ложится мне в руки, вспыхивает экран и Публий запускает с главного виджета файл с роликом. Играет до зубовного скрежета знакомая заставка, диктор поставленным голосом приветствует аудиторию, а рядом с ним в студии сидят два пропавших мудреца. Маятник и Создатель. И мой мир в очередной раз переворачивается.
