— Это же на севере? Там еще погост больше, чем сама деревушка, — припомнила Настя. — До Рассохи от нее рукой подать. Я там давно была, еще когда училась. Нас возили на Рассоху, по дороге останавливались в этих Шушенках. Там тетка хорошая была. С ней старший договаривался, она нас к себе на веранду пустила, у нее там везде эти штуки из макраме висели. И веники.
— Тетя Лида, — подсказал Лука и мрачно подумал, что от «тетки» по Настиным меркам он отстал всего лет на пятнадцать. Крутанул рулем, объезжая глубокую лужу, и убавил печку — в салоне уже можно было открывать филиал пекла.
— Она нас чаем поила. С мятой.
Настя ударилась в воспоминания, в которых было наверняка тепло и сухо, в отличие от реальности. Лука хотел уже сказать, что в сумке позади есть запасной свитер, правда, не сильно свежий, но почти сразу загривком ощутил тяжелый взгляд.
— Чай вкуснющий был. И еще леденцы мелкие и кислые. Так мы к ней, да? Зачем?
— За началом происходящего вокруг бардака. Ну и за чаем заодно.
В спинку кресла вдарило так, что ремень зафиксировался, не давая Луке упустить руль, машина вильнула раз, другой, удержалась на скользкой от дождя дороге, выправилась. Настя запоздало ойкнула и обернулась назад. Лука перевел дыхание и глянул в зеркало.
Вставший сидел все так же — обманчиво расслабленно, как будто не бил только что со всей дури по сиденью. Хотя про «всю дурь» — это Лука загнул. Если бы Егор бил в полную силу, то соскребали бы Луку с капота или с асфальта. А здесь так — обозначил присутствие. Все равно что кашлянул.
Лука хлопнул по кнопке аварийки и свернул на обочину. Разблокировал замки на всякий случай — с ним-то понятно все, Егор — его проблема, а вот Настя ни в чем, кроме своей неудачливости, не провинилась. Вставший на маневры не отреагировал — сидел как сидел.
Лука отстегнул ремень, подумал, щелкнул кнопкой верхнего света — дорога тут прямая, машины видно издалека, успеет выключить, если что — и спросил:
— В чем дело?
Вставший вопрос проигнорировал, смотрел себе в сторону, с виду спокойный, как атомная война. Если бы не сияние глаз — можно подумать, что памятник из мрамора.
— Я спрашиваю, в чем дело? — Лука хлопнул по карману куртки, цепляя слабую печать-заготовку и с размаху отправляя ее прямо Егору в центр груди. Королю такое что комариный укус, но отвлечь должно.
Отвлекло.
Тот вздрогнул едва, обтер сначала грудную пластину, потом подбородок — словно Лука его не печатью приложил, а в лицо плюнул — и наконец посмотрел в глаза.
— Все изменилось. Дома строят на пустыре, мы там играли раньше. Магазин на углу закрыли. За новостями теперь в телек ходить не надо. Все изменилось. И только в одном у нас стабильность: Лука любит чай с мятой.
— Что за бред ты несешь?
— Знаешь, почему они встают? — спросил Егор так спокойно, словно не было пинка, рулежки и удара печатью. — Почему я встал?
— Почему ты встал — нет. Но я разберусь. При чем тут гребаный чай с мятой?
— Почему они встают? Ну же, ты ж третья категория, вспоминай.
— Да дохрена причин: некромант облажался, умирали страшно и долго, есть виноватый в их смерти, и они хотят...
Лука заткнулся сам. Дошло со всей ясностью.
— Выходит, ты за мной встал?
Егор неожиданным жестом, очень по-человечески, потер виски. И тихо признался:
— Почти. Не так. На тебя смотрю, а меня внутри словно кипятком обдает. Ты, наверное, удивляешься, почему я про семью не спрашиваю. Про маму. Я помню про них. Лица, жизнь. Помню все, и... больше ничего. Если я узнаю, как они — во мне ничего не изменится. Если живы и здоровы — наверное, хорошо. Если нет — наверное, плохо. Но это слова: они не греют, не холодят. Они просто есть. Рядом с некромантами мне теплее. Как к костру подходишь в мороз, и хочется ближе. А от тебя жжет. Я не знаю, за тобой я
— Любопытно, — Лука опешил, пытаясь справиться с потоком сведений и выцепить из них те, что помогут вынырнуть из гнилой ситуации.
Вторая форма давит, пытаясь согреться. Третья тоже греется, только раскатывает в мясные блины. И он, Лука, для своего ожившего напарника — такая печка на ножках. Прям открытие великой важности, хоть диссертацию пиши.
— Интересные вы твари. А еще говорят, месть — штука холодная, а она вон как согревает. Предположим, размажешь ты меня…
— Не размажу. Справляюсь.
— Я заметил — чуть в кювет не вылетели. Размажешь и…
— Потеряю память. Наверное. И опять будет холодно. Поэтому я хочу тебя убить и не хочу одновременно.
— Так что тебя сейчас выбесило так, что ты нас чуть не угробил? Или оно у тебя наплывами?
Вставший помолчал, подумал и сказал:
— Чай, — и отвернулся, будто за боковым стеклом показывали специально для него что-то, кроме дождя.
