Однако я никак не могу избавиться от мыслей о том затаенном и безотчетном страхе, который испытываю теперь перед Алиной. Мне чудится, что в любую минуту она может прозреть и узнать, кто я такой на самом деле, и назвать вещи своими именами, чего я малодушно избегаю даже в собственных мыслях. Только вот могу ли я быть уверен, что она и раньше ничегошеньки не подозревала?
Вчера она сказала прямо, что я никакой не кооператор. Мало того, сейчас я придаю совсем другой смысл тому разговору, который состоялся у нас поздней ночью, неделю назад.
Когда мы лежали в обнимку, блаженно обессилевшие и притихшие, она вдруг мягко шепнула:
– А знаешь, ты всегда остаешься чуточку чужим.
– Как это? – спросил я. – Объясни.
– Да так, – она провела пальцем по моей груди. – Там, внутри у тебя есть такая дверца, с надписью – опасно, посторонним вход воспрещен.
– В точности, как и у всякого мужчины, – сказал я, притворяясь беспечным.
– Не-ет, ты не всякий. Иногда мне хочется заглянуть туда. Я же страшно любопытная. А иногда бывает боязно, я же трусиха…
– Совершенно не понимаю, о чем это ты.
– Не надо, не прикидывайся, ты понимаешь. Вон как сердце забилось. Но если все дверцы нараспашку, это даже скучно, правда?
Я промолчал, слегка ошарашенный.
– А что, если за этой дверцей сидит дикий зверь? – мечтательно проговорила она. – Жуткий такой, с клыками. Набросится и вцепится… А?
– Конечно, – подтвердил я и навалился на нее всем телом, и стиснул в объятиях, яростно поцеловал ее жадный рот, чувствуя, как нас обоих окатывает волна сумасшедшего желания, мощная и грубая гравитация соития.
– А может, именно этот зверь мне и нравится, – прерывисто шепнула она в самое ухо и тут же блаженно замычала, потому что я одним махом, резко вошел в нее, так свирепо, будто насиловал. И больше мы не произнесли ни слова, остальное было сказано взаимным, скотским и дивным бешенством наших тел.
Ровно гудит двигатель, бежит навстречу унылая зимняя дорога. Темень и холод стоят вокруг. У меня нет дома, и никогда его по-настоящему не было. Но если мне хочется воображать, будто я возвращаюсь домой… Если мне так действительно кажется… С какой стати я буду себя одергивать.
«В перечень запрещенных для общения лиц входят: сотрудники милиции, прокуратуры и госбезопасности; военнослужащие и работники секретных предприятий и учреждений; депутаты всех уровней, сотрудники средств массовой информации; иностранные подданные, диссиденты; представители преступного мира или теневого бизнеса. Как только обнаружится, что новый знакомый(ая) принадлежит к одной из указанных групп, следует осторожно, не вызывая подозрений, прекратить общение и в дальнейшем эластично избегать возобновления знакомства».
Ну и с кем же тогда прикажете общаться?
Однако примерно так, цитирую ведь по памяти, выглядит одна из важнейших, накрепко вколоченных мне в голову заповедей «Карата».
Не знаю, хочется ли мусульманину надраться в стельку, и подмывает ли иудея слопать свиную отбивную. Но что касается моих отношений с Алиной, то чихать я хотел на «каратовскую» заповедь, хотя наказывают ее нарушителей на этом свете, вовсе не на том. В конце концов, не пристрелят же меня. Допустим, выяснится, что я поддерживал, так сказать, связь с представительницей, извините за выражение, республиканской прессы. Допустим, за это перебросят меня куда-нибудь в Среднюю Азию, влепят кляксу в досье, переведут, острастки ради, из охотников в пастухи. Но действительным наказанием будет только разлука с Алиной. Так не могу же я расстаться с ней под страхом расставания, это же полнейшая нелепость.
А она действительно сидит, забравшись с ногами на диван, прихлебывая чай из кружки, как и представлялось мне в лесу возле Кейлы, и под халатиком ничего не надето.
– Ты пей чай, а то остынет, – велит она.
Я сижу в кресле, отмякаю после трудного дня и жадно любуюсь ею.
– Знаешь, где я сегодня была? – спрашивает Алина.
– Понятия не имею.
– У следователя. Ну, у того, который Регину вызывал.
Мелкими глоточками прихлебываю чай. Что ж, мог бы и сам догадаться, есть у нее в душе авантюрная жилка, и вовсе не маленькая притом.
– Зачем тебе это понадобилось? – с напускным безразличием произношу я.
– Ты еще спрашиваешь. Хочу проверить, правильно ли я все разгадала. Я уверена, что всё так и есть, но хочу убедиться. А тебе разве не интересно проверить?
– Разумеется, интересно.
– Так вот, слушай. Во-первых, когда я позвонила и сказала, что есть сведения о двойном убийстве в Задвинье, он так и затрясся, даже голос у него переменился. Ну, я к нему сразу и приехала. Рассказала про то, как сидели с Региной, как у меня пошли видения… Не бойся, о тебе я не упоминала, – вставляет она, метнув на меня пристальный взгляд.
– А почему, собственно? – удивляюсь я.
– А зачем, собственно? – парирует она. – Боялась впутать тебя в эту историю и навлечь на себя твой гнев, о мой повелитель.
Я пожимаю плечами.
– Мне абсолютно все равно. Единственное, не хотелось бы зря тратить время, ходить к следователю, отвечать на расспросы…
