Еду и думаю о том, что мне теперь, в сущности, очень мало нужно от жизни – просто быть живым, и вести машину по скользкой темной трассе, и прислушиваться к сонному дыханию на заднем сиденье. Будь я верующим, я попросил бы Творца сжалиться и сотворить чудо, пусть эта дорога и эта ночь растянутся до бесконечности, пусть никогда не наступит утро. Но там, впереди, медленно подбирается к горизонту солнце, и с каждой минутой Москва придвигается ближе на полтора километра.
Лишь одно я утаил от Алины, иначе она догадалась бы, зачем мы мчимся в Москву.
Мне известно, где находится вилла Командора.
Не представляю, какую смерть он бы мне назначил, узнав об этом, вряд ли простую и легкую. Ходила по разведшколе одна из курсантских баечек о том, что особенно нашкодивших коллег, например, перевербованных, «гэрэушники» отлавливают, привязывают к доске и живьем суют в печь крематория. Причем постепенно, сначала ступни, потом по колени, по бедра. Не берусь судить, где здесь правда, а где выдумка.
В тот день, когда я получал инструкции от Командора, меня прямо-таки взбесили меры предосторожности. Повезли, видите ли, к шефу на виллу в закрытом кузове грузового «Москвича», словно котенка в кошелке. Холод вдобавок пробирал собачий. Ехал и думал, сколько в этом кузове перебывало балычка, икорки и прочего генеральского пайка, небось уже тоннами надо считать. Но я-то им не шматок севрюги, в самом деле.
Была у нас, курсантов разведшколы, одна негласная забава. Мы жили в Москве, каждый в своей однокомнатной квартирке, кто в Черемушках, а кто в Филях, и числились рабочими на маленьком заводике с усиленной охраной. Утром шли на работу через проходную, со двора входили в гараж через боковую дверь, а там стоял грузовой фургон со скамейками в кузове. Мы ни разу не видели шофера, который нас увозил и привозил, а он никогда не видел нас. Выходили мы из фургона уже в другом гараже и спускались на лифте в обширный подвал, где помещались наши учебные комнаты, спортзал, тир и столовая. Иных подобная засекреченность, наверно, радовала и возвышала в собственных глазах. Иных, наоборот, раздражала. Со временем обнаружилось, что чуть ли не каждый из нас пытался втихомолку вычислить наш маршрут – считая повороты, засекая по часам интервалы между ними, прислушиваясь к уличным звукам, доносящимся извне. Бывало, один из нас встречался взглядом с другим, и оба понимали без слов, что заняты одинаковым делом, и обменивались понимающими улыбками. Несомненно, среди нас находились стукачи, само собой, их отчеты оседали в наших личных делах. Но вслух никто не высказывался, и, думаю, начальство предпочитало смотреть сквозь пальцы на курсантские своевольные попытки. А рано или поздно очередной курсант садился в фургон с усмешкой и ехал спокойно, расслабившись, потому что наконец нашел разгадку.
Что же касается меня, то по пути на виллу Командора особой смекалки даже не потребовалось. Когда «Москвич» вдруг слегка и плавно накренился, вписываясь в очередной поворот, я чуть не рассмеялся: неужто они совсем за дурака меня держат. Эту трассу с хорошо профилированными виражами невозможно спутать ни с какой другой. И по дороге туда и обратно я подсчитывал повороты, глядя на часы, зная точно, что здесь, на достославном элитном шоссе, машины обязаны держать скорость шестьдесят, не больше и не меньше.
В ближайший выходной я взял такси и отправился кататься. Проехал мимо секретной виллы, запомнил, какова она снаружи, и немного погодя велел шоферу возвращаться. А на обратном пути увидел знакомый «Москвич-каблучок», свернувший на уже вычисленную мной боковую дорогу, снабженную запретным знаком, и подъехавший к воротам в глухом заборе, поодаль от шоссе. Так что даже тени сомнений у меня остаться не могло.
Я запомнил навсегда это шоссе, с раскладкой по минутам, запомнил нужный поворот и дорогу к воротам в заборе, даже не сознавая толком, зачем. Может, от смутной обиды, вызванной недоверием. Может, из лихости, из профессионального самолюбия. А еще и потому, что сообразил, зачем понадобились романтические предосторожности, поездка в глухом кузове, темная комната и кисейная завеса. Очень просто, ведь в случае чего я не смог бы никакому следователю, никакому судье объяснить внятно, кто такой Командор, как он выглядит и где его искать.
Ну да ладно, обойдемся теперь без всяких следователей и судей.
Меня здорово выручил Раймонд, а я его сильно подкузьмил. Исключительно из-за того, что мне слегка не по душе предложенная сделка. Там, наверху, никто не поплатится за кровь, страх и грязь. Никого не швырнут в камеру, не вызовут на допрос, не поведут под конвоем. Все разоблачения станут достоянием узкого круга лиц и закончатся очередной перестановкой сановных фигур. А это не по совести.
Дражайший Раймонд, извини, что пришлось тебя перехитрить. Терпеть не могу, когда меня заставляют играть не мою игру. Лучше я сделаю по-своему. Так будет честнее.
Алина спит на заднем сиденье. Скоро мы минуем Волоколамск.
