Радиоприемник включен и орет на полную катушку, по «Маяку» передают эстрадный концерт.
Алина сидит на своем сиденье, курит и с интересом наблюдает, как я лазаю по салону, словно макака в клетке, прижимая к обшивке карманный транзистор. Конечно, на самом деле это не транзистор, а искатель микрофонов, маячков и прочей электронной нечисти. Он входит в джентльменский набор из кейса, который я откопал в подвале.
– Скажи что-нибудь, – нежно прошу я.
– Я тебя люблю, – откликается Алина.
– Очень-очень?
– Очень.
– И я тоже очень тебя люблю, – признаюсь я, глядя, как все ярче разгорается индикаторная лампочка искателя.
Чтобы извлечь микрофон, надо громко закашляться, одновременно полосуя обшивку бритвой. Потом перевести дух и, снова надсадно кашляя, ухватить микрофон сложенным в несколько раз носовым платком и выдернуть его вместе с антеннкой из надреза. В надежде, что разомлевшие от скуки слухачи не обратят внимания на слабые шорохи, смешанные с кашлем. Им, слухачам, небось обрыдло сидеть в своих машинах поблизости от леса и слушать наше воркование.
Конечно же, Раймонд не такой простофиля, чтобы убрать слежку вообще. Он просто велел своим людям не мозолить мне глаза, перейти исключительно на пеленг и прослушивание.
Из великодушно подаренного нам часа прошло сорок две минуты. Я успел сделать немало. Во-первых, протер машину снегом, она была довольно грязная. Во-вторых, сменил номера на запасные, с московскими литерами. В-третьих, с помощью искателя обнаружил маячок, приклеенный к изнанке переднего бампера и замаскированный комом грязи, смешанной с эпоксидкой. Все это время умница Алина сидела в машине, чмокала губами, хихикала и называла меня то медвежонком, то дурашкой, то солнышком. Получалось довольно пикантно.
И маячок, и микрофон были установлены «Каратом», но с тем же успехом служат людям Раймонда. Наконец-то я могу избавиться от этой дряни.
«Ложись на заднее сиденье и не поднимайся», – пишу я в блокноте и показываю Алине. Она молча повинуется.
Надеваю очки со стеклами без диоптрий, взъерошиваю волосы. Куртку выворачиваю полосатой подкладкой наружу.
Пора.
Зашвыриваю мачок подальше в кусты, он летит, поблескивая и крутя гибким хвостиком-антенной, ну прямо как живой. Обернутый платком микрофон вдавливаю глубоко в сугроб.
А теперь – газу, побольше газу, скорей, пока они не спохватились.
Сейчас они недоумевают, переговариваются, обсуждают, что стряслось вдруг с микрофоном, проверяют пеленг на маячок, исправно попискивающий из кустов. Потом сообщают Раймонду о том, что прослушивание прервалось, а пеленг в порядке. Потом кто-нибудь, самый смышленый, решает отправиться на разведку.
Сколько это протянется – десять минут, пятнадцать?
Надо успеть уйти как можно дальше. Только бы не напороться на них, когда буду выезжать из леса. Они могут смекнуть, кем был одинокий лохматый очкарик на чистенькой «восьмерке» с московскими номерами, выехавший из леса; догадаются если не сразу, так потом.
Однако мне везет – возле опушки никто не караулит. Уже проносясь по улице Юглас, я вижу голубые «Жигули» со знакомым номером, стоящие на обочине. Их водитель едва удоставивает взглядом мою машину и равнодушно отворачивается к своему напарнику, тот, пригнувшись, что-то бормочет в портативную рацию.
Счастливо вам, ребята, надеюсь больше не увидеться.
Выехав на улицу Кайвас, я держусь в общем потоке машин, никуда не спешу, никого не обгоняю. Доезжаю до пересечения с Деглава и поворачиваю налево. Впереди магистраль М9, через Мадону, Великие Луки и Ржев, на Москву.
– Алина, мы от них ушли, – говорю я. – Можешь сесть.
– Какой же ты молодчина, – шепчет она, поглаживает мои волосы. – А куда мы теперь едем?
– В Москву.
– Ой, как здорово, – совсем по-детски радуется она.
Начинает понемногу смеркаться, когда мы подъезжаем к Мадоне, покупаем там хлеб, рыбные консервы и дрянной, с мутными хлопьями на дне лимонад.
Мы едем навстречу ночи. На дороге сплошной лед. Но я должен осилить эти девятьсот километров плюс бессонную ночь и доехать вовремя.
По пути я начинаю рассказывать Алине про «Карат», про Командора и Раймонда, про всё, что творилось вокруг изумруда. Потом рассказываю ей о себе, начиная с детдома, ничего не утаивая, и она слушает меня зачарованно, словно девочка страшную сказку, это действительно страшная сказка, только без капли вымысла. Я говорю безостановочно, пока не пересыхает во рту, и пью прокисший лимонад, и снова говорю, говорю, ведя машину сквозь ночь по обледенелой дороге, и Аля слушает меня, не перебивая, и тихонько плачет, и нечем утешить ее.
– Ты не виноват, – говорит она сдавленно, сквозь слезы. – Я тебя ни в чем не виню.
Аля повторяет эти слова несколько раз, точно заклинание от злых духов, и умолкает. Ее неудержимо клонит в сон. Я затормаживаю, помогаю ей перебраться на заднее сиденье, целую и снова сажусь за руль.
