– Так тема-то… болезненная.
– То есть если делать вид, что их не существует, то и проблема рассосется? – она вновь нахмурилась. – А ты знаешь, что за последние двадцать лет количество публичных домов увеличилось втрое? И что две трети их – это вовсе не те заведения, куда приличный человек заглядывает? И что не все несчастные попадают туда добровольно? И что порой городовые закрывают глаза на такие вот заведения, не бесплатно, само собой…
Димитрий поднял руки, показывая, что сдается.
– Давай так… – Навойский знал и это. И многое иное.
О том, скажем, кому платят уже городовые.
И кто на самом деле владеет «Сенью ивы», заведением старым, если не сказать почтенным, приносящим немалый доход, и отнюдь не одной лишь торговлей телом. Впрочем, телом тоже торговали, мужским, женским, порой детским, а с ним – и чужими секретами.
Порой и вовсе тайнами государственными, причем не важно, какого именно государства. Были бы деньги.
У завсегдатаев были.
Еще мог бы поведать о так называемых закрытых клубах, принимавших гостей крайне неохотно.
О том, что два таких клуба принесли немало головной боли Навойскому, ибо дела, в них творившиеся, не то что непотребными, незаконными были. Однако же почтенные члены полагали, будто давно уже стоят над законом.
Было много всякого. И Навойский не был уверен, что следует вытаскивать грязные эти тайны на свет божий. Правда? Правда дело хорошее, только…
– Обмен. Ты пишешь про императора, императрицу… не обязательно за один раз. А я даю разрешение печатать про твои публичные дома.
– Не мои!
– Не твои, – покорно согласился Навойский.
И еще на шаг отступил к двери. Все ж невеста его пусть и была существом на редкость упрямым, а по мнению высшего света и вовсе безголовым, раз уж год откладывала свадьбу, но отнюдь не глупым.
– Значит, – мрачно произнесла Лизавета, взвешивая на ладони мятый бумажный лист, – ты это… нарочно?
– Что нарочно?
– С самого начала задумал? Когда отказали… цензоры… еще пасквилем обозвали… ты… мог бы… – Бумажный шарик полетел в стену, и Лизавета всхлипнула. – А я-то думала, что все по-честному, что…
Навойский замер.
Хрустальная слеза покатилась по бледной щечке, заставляя ощущать себя редкостной сволочью.
– А ты… меня… использовал… – К первой слезе добавилась вторая. – Я-то… всей душой… к тебе… я… я тебе платочек вышиваю. Шелковый.
– Сама?
Лизавета слегка потупилась. К этому времени Навойский знал, что с вышивкой, как и иными, исконно женского характера искусствами, у нее не больно-то ладилось. А вот хитрый взгляд из-под ресниц заметил, как и слезу, на них повисшую.
– Этими вот руками, – сказала Лизавета и руку приподняла.
Бледную. С пятном все той же въедливой типографской краски.
– Недосыпала… недоедала…
– За кем?
– Что?
– За кем не доедала?
Ответом был мрачный взгляд. И пальцы, то ли погладившие кольцо, то ли примерившиеся, как бы половчей его стащить.
– Мир? – предложил Димитрий, пока кольцо и вправду не соскользнуло с пальца. Нет, само бы не должно, магия родовая отличается похвальною цепкостью, но все же… мало ли.
Лизавета вновь вздохнула и отвернулась.
– Я же не виноват, – он подошел, обнял упрямую свою невесту и поцеловал в макушку, – что ты отказывалась про них писать. А в чем Лешек провинился? В том, что наследником родился? Или вот император… ты знала, что он побывал на Берегу Слоновой Кости? Или что с китобоем ходил?
– Император?
– А еще два года прожил на Черном острове, с людоедами, его даже в племя приняли, потому как шаман сказал, будто бы он посланец солнца… он спускался в подводном колоколе.
– Врешь.
– Сама спроси, если не веришь…
– Он император, ему…
Не положено?
Димитрий знал, что ныне императору многое не положено, может, оттого время от времени и случается с ним очередной приступ неизвестной заразы, заставляющей запереться в собственных покоях. И эта же болезнь поганого свойства обрушивается на семейство Керненских…
От Лизаветы пахло еще и хлебом. Молоком.
Осенью, которая в этом году случилась на редкость рано. Золотыми кленовыми листьями. Первым дождем, что прибил пыль на мостовых Арсинора. Влажным камнем и железом, запах которого осенью становился особенно резким, хотя в городской черте давно уж не осталось кузнечных мастерских, равно как и кожевенных. Мастерских не осталось, а вот запах поди ж ты…
– Он человек, – сказал Димитрий. – Прежде всего. И мне не нравится, что из него делают этакое солнце. Солнцу не прощают ошибок. Его не любят, как любят другого человека. Оно вовсе чужое, чуждое, если ты понимаешь…
– А…
– И о ней надо будет написать. Осторожно, так, чтобы не опровергать слухи, но и не подтверждать их… вообще неплохо было бы сделать цикл статей о нелюдях. Таких, честных… более-менее… хватит нам бояться непонятного.
А вот это предложение Лизавету определенно заинтересовало. Димитрий уже научился читать выражение ее лица. И взгляд этот, слегка затуманенный, был хорошо ему знаком.
– А про…
