Несколько раз желание пальнуть становилось настолько нестерпимым, что я начинал искать пень, который бы послужил мне мишенью. Но каждый раз, уже прицелясь, опускал ружье, представляя, как прибежит Вовка и остальные интересоваться моими успехами. Пни я решил оставить на крайний случай, всегда ведь успею.
Зверья мне все не попадалось. Тут я еще вспомнил, как Пал Палыч говорил, что можно просто остановиться или присесть под дерево и подождать не двигаясь. Тогда зверье само начнет вылезать наружу. Так я и сделал, предварительно намного, как мне казалось, опередив остальных.
Я остановился и сел под дерево на корточки, привалясь спиной к бурому стволу. Ружье я держал наготове. Сколько я так просидел, даже и не знаю, только никто из обитателей леса за это время и носа не высунул, даже мышка не пробегала.
Устав сидеть в не самом удобном положении, я поднялся и пошагал дальше. Меня грызла досада, что никто не попадается из дичи. Да еще стали доноситься крики моих спутников, видимо, беспокоившихся, что я ушел далеко и могу заблудиться. Но я так завелся, что разозлился и решил не отвечать. Что уж, я дорогу не найду, что ли? Не так и далеко мы ушли от Ворожеева.
Опять ускорив шаг, я забрал немного в сторону. Голоса доносились до меня все глуше и в конце концов стихли. Я;шагал в полной тишине. Зверья не было видно. Про себя я то посылал ему всяческие проклятия, ругая самыми нехорошими словами, то буквально молил: «Ну зайчик, ну покажись, ну что тебе стоит». Зайчик не показывался, будто лес вымер. Ведь полно же следов на снегу, полно!
Так я все шел и шел, довольно долго, и вдруг увидел впереди просвет. Я вышел на опушку леса. Дойдя до самого края, туда, где лес менялся на чистое поле, я остановился. Мне было чрезвычайно досадно. Глянув влево, я увидел меньше чем в полукилометре от себя группу людей и узнал в ней тех, с кем я отправился на охоту. Они ожидали меня. Делать было нечего, надо идти к ним. Мне даже по пням стрелять расхотелось.
Пошел я все-таки не полем, а опушкой, однако уже не надеясь встретить дичь. И вот тут-то глупый дятел спорхнул откуда-то сверху и уселся на ствол ели в полутора метрах от снежного покрова и метрах в десяти-двенадцати впереди меня. Я на мгновение замер, медленно поднял ружье, прижал приклад покрепче к плечу и постарался накрыть его дулом, как учил Пал Палыч. Ствол и мушка плавали в моих руках, мне никак не удавалось прицелиться. В какой-то момент я нажал на спуск и выстрелил. Грохот оглушил меня, в плечо с силой ударила отдача, в груди что-то екнуло и сжалось. Я заметил, что дятел вспорхнул, но как-то странно. Не пролетев и десятка метров бреющим полетом, птица упала на снег. Я бросился вперед.
Дятел лежал, распластав серые крылышки, и силился подняться, но ему это было не под силу. Он, должно быть, увидел меня, потому что вдруг замер и повернул голову, глядя за спину через распластанное крыло черным глазом. Я стоял, не зная, что делать, и вдруг сразу осознал, что случилось. Нестерпимый стыд горячей волной хлынул мне в голову. А дятел все смотрел черным глазом, и все там было — и боль, и страх, и беспомощность, и еще что-то. Мне казалось, что, если бы эта птица умела говорить, она бы сказала: «Ну что ты встал? Видишь, что наделал? Стреляй!» Я сунул руку в карман, где лежали у меня еще два патрона, быстро разломил ружье и вставил один из них в ствол, стараясь не глядеть на свою жертву. Все-таки мне еще раз пришлось увидеть этот черный укоряющий глаз, когда я в последний раз глянул на дятла, чтобы не промахнуться. Выстрелив почти в упор, я не смог себя заставить посмотреть на то, что осталось, а поскорее зашагал вдоль опушки.
Ожидавшие меня Сергей, Юрка и Вовка даже и не подумали срываться с места, смотреть, в кого я там стреляю. Они так и сидели на согнувшемся под тяжестью снега корявом стволе ивы.
— Где добыча? — спросил, весело глядя мне в лицо, Сергей.
Я молчал.
— В кого хоть стрелял?
— Дятел, — выдавил я.
— А попал?
Я опять медлил с ответом.
— Попа-а-ал, — сам за меня ответил бывалый охотник.
Я молча отдал ему ружье и последний патрон. Никто меня больше ни о чем не расспрашивал, даже Вовка. Мы пошли через белое поле по направлению к Ворожееву.
Голова у меня горела, и стало вдруг так жарко, что я расстегнулся и размотал шарф, а шапку нес в руке. В груди все еще сидел противный комок, а череп потяжелел, будто его изнутри чем-то накачали. Мыслей никаких не было.
— Я тебе говорил, снег плохой, — продолжал тем временем прерванный моим появлением разговор Юрка. — Следы плохо видно. Не поймешь — где вчерашний, где сегодняшний.
— Чего ты хочешь. Снег старый, — отвечал своему другу Сергей. – – Только первого да второго и валило. Снегопад был чумовой. А с тех пор и не подсыпало больше, ни горсточки.
— И этот растает, рано еще, — заключил Юрка.
Никто ему не возражал.
