Никто из купающихся, загорающих, играющих в мяч не обратил на него внимания, и он мгновенно, хоть и обдуманно, выбрал себе добычу. Вещи, которые беглец утащил в кусты, обладали одной хитрой особенностью, с их помощью можно было, так сказать, одним ударом уложить два шара в лузу — беглец схватил сандалии, зеленую рубаху и форменную фуражку, какие носят парни, отбывающие гитлеровскую «трудовую повинность». Кроме того, он взял шапчонку с пером, скатанные неформенные штаны и грубошерстную куртку. И еще один хитрый удар — с пляжа исчез дамский велосипед… Прошло всего несколько минут, и по Ампермохингскому мосту проехал человек в форменной рубахе и такой же фуражке.
На скамейке у «Шустерхофа» сидели два эсэсовца, занятые не столько чисткой оружия, сколько горячей дискуссией на тему: «Этот Жакса, Жакса…» Никак не сойдут с мертвой точки, подумал велосипедист. И все же они сразу заметят, что на мне форменная рубаха и обычные штаны и что я еду на дамском велике. Сейчас они гаркнут: «Стой!» Но никто не гаркнул. Беглец проехал Фиркирхен и покатил к Шёнбруннской горе, там он спрятал форменную рубаху и фуражку под камнями на берегу ручейка, а сам, как зверь, припал к воде. Потом надел куртку, нахлобучил на голову шапчонку с тетеревиным пером и по тропинке вдоль железнодорожного полотна устремился к Петерс-хаузену.
Теперь эсэсовцы, по всей вероятности, будут искать его в окрестностях стрельбища или где-то в районе Шлайсхаймского шоссе, искать со сворой полицейских собак. Однако резина украденного велосипеда не оставляет запаха пота. Да и двуногие легавые не покажут на сей раз обычной хватки. Последний сольный номер Джаксы выбил из колеи даже этих псов, на славу натасканных и выдрессированных…
Вдруг на рельсах показалась дрезина, она мчалась навстречу беглецу — в дрезине было два полевых жандарма и немецкая овчарка… В кусты уже не бросишься — слишком поздно; не сходя с велосипеда, беглец схватил оставленные кем-то на откосе вилы, перекинул их через плечо и поехал дальше. Дрезина, не замедляя хода, пронеслась мимо «крестьянина на велосипеде». Вечером беглец осмелился выехать на шоссе Фрейзинг — Пфаффенхофен. «Теперь моя судьба зависит от того, успею ли я уже сегодня добраться до Пфаффенхофена, — подумал беглец, — все зависит от этого». Там живет, если ее не забрали, одна коммунистка, опытный конспиратор. А Кавказец Вале — закоренелый вдовец — по собственному опыту знает, что с опытными конспираторами-женщинами не пропадешь…
Весь день в Ильмюнстере ему было худо. Примета беглеца (говорит на вассербургском баварском наречии), несомненно, уже давным-давно передана всем гестаповским и полицейским постам. И хотя он страдал от голода и от жажды, но не осмеливался войти в битком набитые пивнушки, зато во дворе поменял дамский велосипед на мужской, благо этих мужских велосипедов было там до черта. Отдохнув часик в пустом сарае, он покатил в уже сгустившихся сумерках дальше по направлению к Пфаффенхофену, по-прежнему держа на плече вилы для маскировки. В самом крайнем случае — чем вилы не оружие?..
— Так я и чуял, — дед в первый раз перебил беглеца, — так я и чуял, что вы удерете из Великогерманского рейха, прихватив с собой навозные вилы.
— Вилы для сена, — поправил его Валентин.
Ирония судьбы! Коммунист Тифенбруккер, совершивший побег из концлагеря, одержим одним желанием: благополучно добраться до Пфаффенхофена, что означает — до поповского подворья. А пока он молча катил на своем велосипеде мимо крестьянских дворов, где, не переставая, заливались лаем собаки, а их орех подхватывали псы вдали. Да, все то время, что он пробирался сквозь мягкую, расцвеченную пляшущими огоньками светлячков июньскую ночь, его сопровождал непрекращающийся собачий брех — и ближний и дальний…
В тот полуночный час в Луциенбурге я не мог больше следовать за Валентином. Зная, что ему удастся уйти от своих врагов, я оставил его одного на дороге к попу, к поповскому подворью, наедине с ближне-дальним собачьим лаем, со светлячками и с духами его ближне-дальних преследователей. Неужели двойная доза эфедрина полностью отбила у меня память? Тщетно я ломал голову, пытаясь вспомнить, о чем хотел спросить у Тифенбруккера в связи с самым горестным эпизодом его рассказа… Да, так о чем я хотел тогда спросить? О чем?
…Я снова повстречался с беглецом на следующий день, «вечером в четверг» в Альгойском Кемптеие, иными словами, куда ближе к швейцарской границе; в кармане у него было двести марок, на плечах куртка, на голове парик из Шлирзеерского народного театра. Кроме того, его снабдили фальшивым удостоверением личности. Его товарищ по Дахау, который как-то раз попал во «внешнюю команду» и работал в Кемптене в зимних конюшнях цирка Кроне, сунул Тифенбруккеру соответствующий адрес. Дальнейшей переправкой поставленного вне закона беглеца в Швейцарию занялся человек, так сказать, профессионально освоивший это смертельно опасное дело, а именно некий Ваврош, цирковой служитель, так же как и Кейршик родом из Богемии…
