Женщины остались в саду. Вопреки своему обыкновению «лежачий голландец» занял место не на кушетке «рекамье», чтобы полулежа созерцать висевшую сбоку от английского камина картину Гогена, а опустился в одно из кресел «чиппен-дейль» спиной к «Спаги». Я сидел напротив него за изящным шахматным столиком в стиле рококо с инкрустациями по мотивам китайского эпоса. Шахматные фигуры были также сделаны Чиппендейлем, вырезаны из красного дерева согласно английской моде XVIII века, подражавшей так называемому восточно-азиатскому рококо. Несмотря на то что в конце первой партии Йооп сохранил коня, а я потерял все фигуры, мне удалось доконать его короля (скорее, это был пузатый главнокомандующий) благодаря большому перевесу в пешках (скорее, это были огромные кули). Проигрыш явно раздосадовал Йоопа.
— Ваши китайские пешки слишком воинственны… да и сами вы во время игры чересчур много болтаете, — довольно мирно укорял меня Йооп, расставляя фигуры для второй партии, — болтовня отвлекает. Конечно, года два-три назад я читал о нескончаемом походе китайских коммунистов. Они, кажется, прошли со своими людьми шесть тысяч миль от Цзянси до Яньани per pedes apostolorum[225].
— Apostolorum? В данном случае сравнение не очень к месту.
— All right. Но даже если бы я не был отъявленным плутократом, то и тогда не понял бы вашего, как бы это выразиться, вашего восторга на расстоянии по поводу сего пешего перехода. По-моему, он может взволновать лишь устроителей Олимпийских игр.
Я расставил свои победоносные пешки и приготовился к новому сражению.
— Эго вы только так говорите, Йооп. Эти ваши устроители олимпийцы заказали себе номера в отелях в гитлеровском Берлине и тем самым признали свастику, так сказать, в международном масштабе, а в это самое время китайские товарищи шли вперед сквозь желтую пыль Северного Шанси, чтобы соединиться с партизанскими частями под командованием Лю Чжи-даня…
— Вы чудно информированы, — сказал Йооп устало, но с иронией.
Во второй партии я избрал испанский дебют. И вскоре погрузился в размышления, раздумывая над решающим ходом — мой противник, имевший две ладьи или, скорее, пагоды, был еще весьма силен… И тут я опять бросил взгляд на спаги. Право, выражение его лица несколько изменилось, оно уже не было таким ужасно равнодушным; мне показалось даже, будто глаза его из-под сросшихся бровей пристально глядят на доску и будто в них мелькает нечто похожее на тайную надежду.
Я запомнил секунду, когда решился на рискованный ход, после которого должен был за семь ходов поставить мат китайскому главнокомандующему Йоопа, так и не дав ему ввести в бой свои пагоды-ладьи. Именно в эту секунду все и произошло: губы спаги, их левый уголок слегка тронула чуть уловимая усмешка… Зато тонкие губы тен Бройки совершенно явственно изобразили гримасу — он разозлился не на шутку. На его розоватых, как бы отполированных залысинах внезапно выступили белесые пятна, волосы на висках, тонкие, как цыплячий пух — во время игры он их то и дело ерошил, — топорщились.
— В сущности, вы гнусный коммунист.
Эту фразу он произнес тремоло с нескрываемой злобой, даже его безукоризненный немецкий, в котором очень редко встречались голландские слова, вдруг стал неудобопонятным.
Я выслушал эпитет «гнусный» не моргнув глазом; в ответ он хихикнул еще более сердито (хо-хо) и сказал, что мне будет трудно отрицать всем очевидный факт: я сотрудничал с коммунистами, уж во всяком случае, сотрудничал в подполье после тридцать четвертого. На это я возразил, что и ему — Йоопу тен Бройке из Амстердама, возможно, тоже придется в скором времени сотрудничать в подполье с коммунистами.
— Och zo? — спросил он и язвительно прибавил: — Geestig![226] Вы, Требла, панкреатурист, проповедующий в пустыне. Как видите, я прочел предисловие к томику ваших стихов… Ло-Ло-Ло…
— «Лобаушский баклаи».
— Вот именно «баклан». En Ondeng (чепуха), своего рода, э-э-э атеистический пантеизм. Geestig! Эликсир из домашней аптечки собственного изготовления, хо-хо-хо. Марксистско-фрейдистско-эйнштейнианский панкреатурист. Не слишком ли много вы воплощаете в од-ном ли-це, господин, гм, баррикадный барон?
Пока я расставлял на доске своих гигантских кули, готовясь к третьей партии, тен Бройка встал и с бледной усмешкой подошел к книжным полкам, потом снова сел у ног спаги и начал перелистывать тонкую книжицу в темно-красном переплете; теперь он походил на хозяина преисподней, на эдакого… кастрированного Мефистофеля.
— Конечно, Требла, вы читали «Коммунистический манифест» в десятках разных изданий…
— Правильно. Хотите сунуть мне в нос издание Дункера тридцать второго года… с предисловием издателя, где был дан ложный прогноз того, что Германия якобы находится накануне пролетарской революции?..
