В начале ноября тридцать шестого, когда меня временно, на несколько недель, выпустили из тюрьмы, я поехал на тридцать восьмом с друзьями, супругами Гомза, Карлом и Маари, к Сторожевой башне. Оттуда мы пешком добирались до конца Пробусгассе, где находился винный погребок Майера в бетховенском домике. Из-за фёна вечер был не по сезону теплый. Мы шли мимо фонарей, поставленных в прошлом столетии, мимо одноэтажных домиков, окрашенных в желтый цвет, как и во времена Габсбургов, шли по улицам, которые были буквально пропитаны винным духом, духом молодого нусбергского. Ксана осталась дома, она почти не пила (тогда) вино, а уж тем более молодое. Придвинувшись друг к другу, мы — Маари (имя это следует произносить не на английский, а на чешский лад), Карл и я — сели на самую заднюю скамью в зале, где музыка ансамбля народных инструментов слышалась глуше, и принялись беседовать о Ксане, о ее «беспредметном искусстве» быть предметом разговора, искусно отсутствуя…
С Карлом Гомзой я был знаком еще со времен инфляции: бывший металлист, а потом гранильщик в мастерской по изготовлению надгробных памятников, он пошел на выучку к профессору Антону Ганаку. Отталкиваясь от искусства своих учителей Родена и Майоля, Карл Гомза, еще будучи молодым, стал одним из немногих известных австрийских ваятелей-экспрессионистов; в свои скульптуры он вплетал, или, скорее, «врезал», критско-минойские и другие архаичные мотивы. Его женские фигурки часто напоминали «полногрудый крест», ту «Madre mediterranea da Senorbi»[260], которая считалась шедевром национального музея в главном городе Сардинии Кальяри, да и Маари, дочь книготорговца из Брюннера, женщина с прелестным личиком, напоминала чем-то «полногрудые кресты». Гомза, хоть он и не был в республиканском шуцбунде, хранил у себя в подвале-мастерской в Аугартенедва пулемета «шкода», замаскированные под кубистские скульптуры из металла; в памятное воскресенье одиннадцатого февраля 1934 года он вручил их нам, а уже… в следующую пятницу, после того как первая Австрийская республика была расстреляна и начало утверждаться христианское «корпоративное» государство, спрятал их в мастерской под видом металлоскульптур, «не предназначенных для продажи».
Тогда в разговоре в погребке Майера за стаканом молодого нусбергского меня смутило одно обстоятельство: Карл и Маари, пришедшие в несколько приподнятое настроение из-за выпитого вина, с таким восторгом восхваляли Ксану, словно были без памяти влюблены в нее. Оба. Чуть ли не жили с ней в странном платоническом браке, браке втроем. И даже собирались сделать этот брак не платоническим.
— Я, наверно, скоро опять окажусь в каталажке, то бишь в тюрьме, вот и женитесь на ней, — сказал я.
Маари засмеялась.
— Извините, господа, но мне необходимо срочно проинспектировать мужской туалет, — отрапортовал я по мере возможности на прусский манер (эту дурацкую формулу я заимствовал от деда Куята).
Карл пошел со мной, мы пересекли двор; уставленный летом столиками и стульями, он поражал сейчас своей пустотой; воздух во дворе был неестественно тих и настолько насыщен винными парами, что буквально дымился. Мы зашли в «мужской», и «хозяйка дома», тучная матрона в относительно чистом белом халате, вязавшая шерстяной чулок, приветствовала нас так, словно мы ее постоянные клиенты (каковыми мы фактически не являлись); мимоходом я заметил, что матрона не носила чулок и что ее колодообразные, бледные как у мертвеца голые икры втиснуты в давным-давно вышедшие из моды высокие ботинки на пуговицах; мы зашли в соседнее помещение, где обильно мочился один-единственный «гость» в сером, обшитом зеленым кантом национальном костюме; он стоял, широко расставив ноги, с прямой спиной; сильно напомаженные остатки волос были выложены на его облысевшем черепе наподобие эдаких «колбасок».
Мельком увидев четвертушку профиля этого господина, я сразу узнал его, хотя мы не встречались много лет.
Но поскольку я вовсе не жаждал, чтобы и он узнал
— А ну, старый товарищ из тридцать шестого, не признаешь своего бывшего командира?
— Привет. Я действительно не признал своего старого командира, — солгал я.
— Зато я тебя приметил, — сказал господин с «колбасками».
