— Я хочу в первый и в последний раз спросить тебя о моем предшественнике в Брэиле капитане Веккендорфере. Ты перед ним преклоняешься?
— Да, я его очень любил. На меня произвел огромное впечатление его наказ: «Вы — разведчики… И вы должны быть умнее противника, умнее, а не храбрее. Я жду от вас не воздушных боев, а информации».
— А потом его самого сбили в воздушном бою, и к тому же, как я слышал, румын… Вот какие шутки проделывает судьба, полистай историю авиации. Между прочим, ты видел, как падал твой возлюбленный Икар?
Я выпустил сигарный дым и сказал:
— Он возвращался из одиночного разведывательного полета, летел от озера Кагул с горящим крылом. Капитан любил совершать одиночные разведывательные полеты ранним утром. Приблизительно на высоте пятисот метров он выключил мотор, потому что в ту секунду тот, очевидно, воспламенился. Капитан пытался спланировать… ммм, хотя огонь уже перекинулся на кресло пилота… Я видел это, стоя у ангара и глядя в полевой бинокль. Было ясно, что, несмотря на огонь, он не выпускает штурвал и что он орудует рукой, которую уже охватило пламя. Да. Иначе ему не удался бы этот номер, не удалось бы планировать. Вот. И казалоськазалоськазалось, что он благополучно снизится. Но тут вдруг отскочил горящий руль направления и как метеор с шипением врезался в луг рядом с летным полем.
— И все рухнуло. Рухнуло в буквальном смысле этого слова.
— Нет! Еще нет! Веккендорфер знал, что воспламенившийся мотор ни в коем случае нельзя запускать. II он знал также, что нельзя лететь на «бранденбургере» без руля направления, потому что центробежная силацентробежная сила неизбежно заставит его войти в штопор. И вот Веккендорфер включил мотор. И пытался… Пытался, хотя это было невозможно… Пытался совершить невозможное. Вывести из штопора биплан на высоте ста метров над лугом. Для нас — совершенно бес-помощиых зрителей — было ужасно, ужасно наблюдать за его тщетными, душу раздирающими усилиями…
— Ну, и что потом?
— Ну, и что потом? Потом этот гроб с музыкой упал и взорвался. И на лугу, на месте падения, образовалась яма глубиной метра в два. Из обломков поднялся столб дыма, и благодаря этому при взлете мы могли не смотреть на конусный ветроуказатель.
— Война есть война, — сказал Лаймгрубер.
— Да. Но мир не есть мир.
— Что? Хорошо, пусть… Тут пришел я и взял на себя командование осиротелым тридцать шестым. А в один прекрасный день после твоего ранения я собственноручно отвез тебя в Гроссвардайн, где Тюльф вручил тебе «Железный крест первой степени»… Теперь я спрашиваю… Были ли вы довольны м и о ю?
— Тобой?
— Да. Выкладывай начистоту.
— Во всяком случае, мы не были недовольны тобой, гауптман Лаймгрубер. Твое поведение в одной щекотливой истории здорово расположило меня к тебе.
— Да? Это когда я повез тебя к старшему полковому врачу Роледеру в Гроссвардайн?
— Нет, я имею в виду другое: происшествие, которое случилось раньше. Ты помнишь Шлозенрюхера, молодого офицера — ординарца при штабе Маккензена?
— Шлозенрюхера… Шлозенрюхера… Ну, разумеется! Обер-лейтенанта Шлозенрюхера, саксонца, по прозвищу Розеншлюхер. Ха-ха-ха! Ну и история… — Он бросил докуренную папиросу в пепельницу и внезапно весело расхохотался. Прямо-таки от всей души расхохотался, а потом начал слегка поворачиваться на своем вертящемся кресле: то в одну сторону, то в другую.
Сейчас он уже не казался похожим на некий сказочный персонаж.
— В семнадцать лет, — продолжал Лаймгрубер, — ты был красной девицей, черт подери, до смешного неиспорченным мальчиком…
— В сексуальном смысле, что ли?
— Вот именно. Я как командир скоро заметил, что твоя неиспорченность, граничившая с умственной отсталостью — кстати, ты только-только получил Серебро, — была не наигрыш, не притворство. Надо тебе отдать справедливость, ты никогда не был притворщиком… Слоном, ты, эдакий невинный младенец, прикрыв рот рукой, спросил однажды в офицерском клубе… сй-богу, у меня просто фе-но-ме-наль-ная память… спросил, что такое шлюха, господин гауптман? И я снабдил тебя соответствующей информацией; как-никак это была моя специальность — давать информацию… Ха-ха-ха! Да, что до баб, ты был, как говорится, неисписанный лист или, скорее, неисписанная открытка, посланная по нолевой почте… Впрочем, может, тайком ты путался с графиней Попеску?
Я снова выпустил сигарный дым и таким образом не удостоил его ответом; вопрос повис в воздухе (я не путался с Попеску).
— Зато ты просто гениально варил наше любимое пойло — холодный крюшон. Гениа-а-льно!
— Спасибо за комплимент. В истории, о которой я говорю, также фигурировал холодный крюшон… Помнишь лейтенанта ненамного старше меня… У нас в тридцать шестом он был вторым по возрасту. Помнишь, Гейнцвернер? Его звали Паллус.
— Лейтенант Паллус. Разумеется, я его помню. Верзила, по прозвищу Фаллус. Ха-ха-ха!
— Тот самый. В офицерской компании Паллус и Шлозенрюхер были frère et cochon.
— Да, да, да, да, великолепный символ австро-немецкого оборонительного и наступательного союза.
