Шофер тен Бройки включил указатель левого поворота, повернул налево, затормозил перед Американским баром Пьяцагалли и коротко кивнул мне через стекло — правые стекла роскошного лимузина также не были спущены; кивнул с видом человека, чувствующего себя не на месте в лакейской должности личного шофера и оскорбленного тем, что не может целиком посвятить себя профессии садовника. Я подумал, что спаги Фарид Гогамела был, наверно, не единственным лицом в «Акла-Сильве», который оказался не на своем месте… Только после того, как я постучал в правое стекло у заднего сиденья, Ксана опустила его. Стекло, отделявшее пассажирку от водителя, также было сегодня поднято, Ксана говорила довольно тихо.
— Бонжур…
— Bonjour, madame. — Видит бог, я не собирался произносить этот плоский каламбур, но я в самом деле решил, что Ксана приветствует меня по-французски.
— Бонжур отвез тен Бройку на вокзал…
— Йооп уже опять куда-то едет? Чтобы раздобыть себе новых датских догов?
— У него был международный разговор, после чего он сразу же отправился в Геную. Без Полы.
— В Геную?
— По-моему, речь шла о каком-то старом голландском пассажирском пароходе, который хотят купить итальянцы.
На этот раз я не мог удержаться от того, чтобы не сострить намеренно.
— Подержанный пассажирский пароход, совсем как новый, отдают задешево.
Больше всего меня поразила бледность Ксаниной беглой, но
— Потом Бонжур заправился в том гараже, где он всегда покупает бензин, а сейчас он отвозит меня домой. Но ты тут ни при чем. Ты не гость, — с упреком сказала она, как бы оценивая сложившуюся ситуацию.
Нет, Ксана не могла знать о моем неудавшемся военном походе, не могла она знать и о том, что я пригвожден к этому месту, так как жду звонка.
В свой взгляд Ксана не вложила «всю душу», отнюдь нет. Молодая женщина в белом явно не смотрела в мою сторону, она изучала ярко-зеленый плакат.
— Думаю, ты навряд ли пропустишь иннмюльский fête[274].
Да, черт подери, именно
Светлой масти…
Подушки лимузина, на которые свисали концы Ксаниного шарфа, были такой же масти; да, волосы Ксаны покрывал белый шифоновый шарф метра в два длиной, завязанный узлом под подбородком. Никогда раньше я не видел этого шарфа.
— Откуда у тебя этот шарф точь-в-точь как у Айседоры Дункан?
— Мне его преподнесла Пола. Она приготовила шарф и для тебя тоже.
— Такой же длинный?
Ксана опять улыбнулась бледной, почти белой улыбкой.
— По-моему, короче и небесно-голубого цвета, как для бэби.
— Когда едешь в автомобиле с таким длинным английским шарфом, надо быть осторожной. Ты ведь знаешь, что случилось с Дункан? Неимоверно длинный конец ее шарфа, развевавшийся на ветру, обмотался вокруг оси колеса «седана» и…
— …Задушил знаменитую танцовщицу. Знаю. Но я еду не на «седане». Не на «седане». — С этими словами Ксана подняла боковое стекло и постучала по стеклу, отделявшему ее от шофера. Бонжур неуклюже повернулся вполоборота, и Ксана с той же бледной, почти белой улыбкой сделала грациозный знак ручкой; до меня вдруг дошло: не только нос, но и все лицо Ксаны было напудрено, слишком густо напудрено. Свою помаду цвета киновари Ксана стерла, когда на нее напал очередной приступ сонливости, стерла перед тем, как прилечь после обеда в «Акла-Сильве», а потом, видимо, забыла накраситься или же вместо того, чтобы провести по губам помадой, по ошибке провела пуховкой. Казалось, Ксана напудрила губы: теперь она улыбалась мне через стекло белыми губами… внезапно она еще раз опустила стекло:
—
