Охота на сурков полностью

Она сделала свою излюбленную паузу, но за ней ничего не последовало; она опять занялась стеклом, а Бонжур свернул с шоссе у задней стены отеля и повел машину по улице города. Ксана сидела сзади на светлых подушках — белая в белом, — попрощалась она со мной, чуть заметно приподняв левую руку;.даже не оглянулась назад (впрочем, она почти никогда не оглядывалась назад) — так она покинула меня; я бросил последний взгляд сквозь стекло, почувствовал, что мне почему-то сдавило горло, и подумал: точь-в-точь Снегурочка.

— Monsieur! On vous demande au téléphone[275].

Я вернулся в бар.

— C’est lui[276], — доверительно сказала Анетта.

Понедельник. День аттракциона ужасов. 17 ч. 55 м.

— Наконец-то я тебя поймал, товарищ. — Голос Пфиффке, «кастеляна» луциенбургского замка и шофера Куята, звучал до странности невнятно, будто во рту у него был ватный кляп или будто в швейцарской телефонной сети появились трудноустранимые помехи типа фединга. — Я говорю снизу, из автоматной будки, не хотел звонить из дома. Никогда не знаешь, кто к тебе подключается и подслушивает. Особенно после обеда. Я уже два раза пытался с тобой связаться. Один раз звонил к тебе домой, а второй раз по тому таинственному номеру, который мне кинули. Но ты, вишь, неуловим. Да и они не в пору держали меня за полы, я не мог выдраться к телефону.

— Привет, Пфифф. Сделай милость, не шпарь на диалекте, говори нормально. То есть говори, как пишешь. А то я понимаю с пятого на десятое. Естественно, они держат тебя за полы — сегодня ты им нужен. Ясно.

— Ясно? — Его голос словно бы приблизился, зазвучал более отчетливо.

— Как-никак сегодня канун семидесятилетия деда. У тебя наверняка работы по горло.

В трубке что-то завибрировало, но ответа я не дождался.

— Пфифф! Ты слушаешь?

— Да. Я слушаю. — Его голос опять звучал невнятно. — Хотел сказать тебе… мы его нашли.

— Кто нашел? Кого?

— Два парня, рабочие с мельницы, и я. Бильярд. Французский бильярд. Тот большой бильярдный стол, который… который вы, господа, втроем сбросили вчера ночью с верхотуры. Здорово вы его расколошматили, такой гигант превратился в кучу щепок, обвешанных зелеными лохмотьями — лоскутами сукна.

— И ты помчался к автоматной будке только затем, чтобы сообщить мне эту новость?

— Нет, не затем.

— Тогда давай говори. Почему такая спешка? Ведь не горит…

— Да… уже не горит.

— Не понимаю. Что не горит?

— Он сгорел дотла.

— Он? Кто он?

— Возьми себя в руки, Требла. «Физелер-шторх», на котором товарищ Тифенбруккер летел в Каталонию…

— Не может быть.

— Известие пришло сегодня около одиннадцати через Париж. Несчастье случилось между Таррагоной и Камбрилем над мысом под названием Салоу.

— Валентин погиб?

— Фашисты устроили базу для своих самолетов на Балеарах, сам знаешь… Я имею в виду этих типов из легиона «Кондор», наших милых соотечественников из Великогерманского рейха. — Казалось, голос Пфиффа окреп благодаря тому, что он перешел на скороговорку, явно копируя бормотание деда. — …И вот они без конца летают на материк бомбить группу Модесто…

— Я спрашиваю: Валентин погиб?

— Слушай внимательно… Когда мсье Лиэтар, его пилот, часов в девять утра вел свой «физелер-шторх» над мысом, его обстреляли зенитки противовоздушной обороны Салоу… какой-то радист, наверно, дрых или у них испортился телефон, в общем, республиканцы решили, что это самолет легиона «Кондор». Они его сбили, но пилот сравнительно благополучно спустился на парашюте, а парашют Вале заело. Ну а когда у наших котелок сварил и они поняли, что понапрасну сбили самолет, и вытащили Вале из горящего «шторха», он еще жил, представь себе, да, черт возьми, он еще жил, но уже не очень долго.

ЭТО Я УЖЕ ВСЕ ЗНАЮ, морзянкой стучало у меня в мозгу, словно в лоб был вставлен телеграфный аппарат.

— Черт подери! Черт-черт-черт подери! А что говорит дед?

Трубка молчала, потом что-то завибрировало и раздался тихий шорох.

— Пфифф… Ты у телефона? — В ответ я услышал покашливание и повторил: — Я тебя спрашиваю, что сказал дед?

— Уже не-мно-го.

— Не слышу…

— Вскоре после двенадцати… — Мне опять показалось, что голос Пфиффа удаляется, замирает. — Хотя мы тут же подняли на ноги специалиста-кардиолога в Куре… его сердце… понимаешь, столько волнений… сердце старого Кавалера тропиков не выдержало. Вскоре после двенадцати…

— Три минуты истекли, — прервал Пфиффке безличный женский голос, — если желаете продолжать разговор, опустите дополнительно монеты. Les trois minutes sont découlées, veuillez verser la taxe indiquée[277].

В трубке щелкнуло, и тихий шорох прекратился.