Охота на сурков полностью

Только теперь я заметил, что в зале висел карабин. Заметил также, что Бальц небрежно взял его в руки, по-видимому, проверил, стоит ли он на предохранителе. На Бальце, как и на брате, был псевдошикарный штатский костюм и шутовская турецкая феска, но Бальц был меньше ростом и уже в плечах, кроме того, он не обладал красотой Ленца, его профиль не был столь смел и не напоминал профили, высеченные на динарах; выражение лица у него было настолько сосредоточенно-решительное, что я сразу забыл о шутовской феске. Он обратился к Ленцу с короткой речью, говорил в высшей степени сухо и на диалекте, лишь незначительно отличавшемся от того литературного немецкого, на каком говорят в Швейцарии (не помню уж, кто — не то Полари, не то Верена Туммермут — сообщил мне, что род Цбрадженов происходит из кантона Ури). Ленц отрапортовал: «Слушаюсь, Великий могол!» — после чего две сдвинутые турецкие фески разошлись в разные стороны; Бальц повернулся ко мне и сказал не то чтобы невежливо, но весьма сухо: мол, мне как иностранцу не рекомендуется, исходя из наших общих интересов, беседовать на тему: «Пулеметы в швейцарской армии». Отправляясь на танцплощадку, Ленц возвестил:

— Угадайте, кто самый бравый служака во всем нашем батальоне? Унтер-офицер Бальц Цбраджен, — это он произнес тем же тоном, что и «брат», — Бальц Цбраджен стоит на страже, бдит, следит за всем. Почти за всем. Ведь не уследил же он в конце концов тогда и несчастный случай…

— Довольно болтать о несчастном случае, золотко, — возразила Верена Туммермут, — ничего ведь не произошло.

— Да, но почти произошло. Еще чуть-чуть, и моего командира роты, моего Кади, здорово задело бы. А теперь Солдата-Друга будет судить военный суд.

— Перестань думать об этом, золотко. Они отпустят твою душу на покаяние.

— Да?.. Ты так считаешь, Верена? — В устах Ленца эти слова звучали как-то странно, осторожно и неопределенно, быть может, с оттенком насмешки. — Неплохой парень этот наш Бальц и очень мне предан… — сказал он, смотря в зал, где воздух был такой, что хоть топор вешай.

— Хотя твоя мамаша не скрывает, что ты ее любимчик, — заискивающе вставила словечко Верена Туммермут.

— Все равно он предан мне как собака, но при это-о-ом по натуре надзиратель. Ты, шпион, еще никогда в жизни не видел брата, который бы так надзирал за своим братом.

Я вспомнил о братьях Белобрысых, о Крайнере, не спускавшем глаз со своего брата; теперь мне показалось, что вся эта история произошла давным-давно (словно она не разъяснилась только сегодня, в этот понедельник, в день аттракциона ужасов, вскоре после полудня). И я спросил, сам не понимая зачем:

— Ленц, ты знаешь историю братьев Клавадечер из Сильса?

— Конечно. Старая история. Тогда я еще ходил в шестой класс.

Туммермут осведомилась, о какой старой истории идет речь, и Ленц, держа наполовину выпитую бутылку маланзенского, махнул рукой.

— Трактирщик в Сильс-Марии Мен Клавадечер застрелил своего брата Тёна, нет… Пейдара, да, Пейдара во время охоты на сурков. Несчастный случай на охоте… В наших горах осенью такие истории случаются сплошь и рядом. Но зато, когда на маневрах пулеметная очередь просвистит в каких-нибудь сорока-пятидесяти сантиметрах от локтя нашего Кади, там, наверху, сразу переполох — боятся, не бунт ли это.

— Что это тебе втемяшилось в голову, золотко. Ни одна живая душа не думает про бунт.

— Не думает, Верена? — переспросил Ленц снова до странности неопределенно.

— Разве во время допроса военный юрист говорил о бунте?

— Нет. Но может сказать в будущем. А вдруг Фатерклопп захочет сделать из мухи слона? Ха-ха-ха. Из клопа слона. Что тогда будет?

— Ты прямо рехнулся, Ленц. И перестань повторять: шпион, шпион. Альбертик воевал в мировую войну, потому и смыслит в пулеметах. Кроме того, он у нас носатый.

— Я носатый, Верена?

— Да, носатый. Всюду суешь свой нос.

— Правильно, — согласился я.

Ленц собрался было налить мне маланзенского, но я остановил его.

— Спасибо, я пью вельтлинское и лучше буду продолжать в том же духе.

В ответ Ленц проворчал:

— Вельтлинское отдает железякой, пропади все пропадом, я не желаю кусать железяку. — И он с такой силой стукнул бутылкой по деревянному столу, что заплясали рюмки. — Провались все пропадом, я не желаю иметь дело с железякой. — Он рывком поднялся и сложил выглядывавший из кармана пиджака платочек наподобие розетки. Тем временем Туммермут посадила мне на колени ядовито-зеленого плюшевого мишку в метр высотой, которого она выиграла в лотерею — раздражающе безвкусное изделие — и, улыбнувшись своими хорошенькими поросячьими глазками, сунула в руки сумочку из крокодиловой кожи.

Ленц сказал:

— Не спускай глаз с карабина Вальца, носатый.

День аттракциона ужасов. Около половины одиннадцатого. Место действия: иннмюльский праздник. Я держу на коленях безобразного мишку и не спускаю глаз с карабина.