Бьёрн, потерявший одну стопу в результате несчастного случая, валялся на своём черном кожаном диване перед телевизором, заливая пивом отчаяние и непрошеные воспоминания. Все его дни были похожи один на другой: нужно было наскрести денег на еду и выпивку, но необязательно в таком порядке. Иногда Судден заходил в гости с бутылкой водки. Тот успел провести три месяца в тюрьме за взлом, но Бьёрн не придавал этому факту какого-нибудь значения.
В августе Фагерберг переставил фото своей покойной жены со столика на полку, к другим фотографиям, и убрал свечку. Он всё чаще стал прикладываться к виски, но старался меньше курить, потому что на него напал отвратительный булькающий кашель, напоминавший Фагербергу кашель Пекки Кроока тем жарким летом в семидесятых. Сейчас у него вообще появилось много времени для размышлений, потому что дети заглядывали к нему нечасто, а телевизор он смотреть не любил. И вот теперь, когда он размышлял сидя в кресле, к нему всё чаще стали приходить мысли о Бритт-Мари.
«Ей стоило стать секретарём, — раз за разом думал Фагерберг. — Внешность у неё была приятная, и на машинке она печатала ловко».
Когда мысли Фагерберга не были заняты Бритт-Мари, он думал об Улофе Пальме. Фагерберг был потрясён убийством премьера, но не особенно удивлён, потому что давно чувствовал, что общество сбилось с пути. Фагерберг теперь многих вещей не понимал, многое, по его мнению, просто полетело к чертям, но это событие было другого рода. Это было убийство, а в убийствах Фагерберг кое-что смыслил.
«Они быстро его возьмут, — думал Фагерберг. — Это шизик-одиночка, а делу явно присвоят наивысший приоритет».
Однако Фагерберг ошибался.
Расследованию убийства Пальме суждено было стать самым всеохватным и дорогостоящим в истории Швеции. Оно длилось несколько десятилетий, сотни людей были задействованы в нём, и тысячи томов дела стали результатом этой работы.
А для Болотного Убийцы всё это означало отрадную передышку, ибо даже усердные следователи с Кунгсхольмена не могли оказаться в двух местах одновременно.
Весну сменило лето, а лето постепенно превратилось в затяжную дождливую осень, на пятки которой, словно навязчивый щенок, наступала зима.
Год следовал за годом, ибо время не ждёт никого и ничего.
Мальчишка, носивший в своей душе тьму, вырос в бабкином таунхаусе и превратился в молодого человека. Однажды Май позвонил его учитель. Он считал Эрика талантливым. У мальчишки, определённо, была светлая голова, и лучше всего для Эрика было бы продолжить учёбу в университете, потому что нельзя бросаться таким талантом. Учитель посоветовал Май поговорить с Эриком о его друзьях, а вернее, об их отсутствии. Выяснить, не страдал ли Эрик от депрессии. В его возрасте такое — отнюдь не редкость.
Май, растирая свои худые руки, принялась размышлять, как бы половчее поднять эту деликатную тему в разговоре с Эриком. Но чем больше она об этом думала, тем яснее понимала, что ответа у неё нет, и поэтому попросту решила пустить дело на самотёк.
Май желала Эрику всего самого лучшего — во многом он был её искуплением за жестокость по отношению к собственному сыну. За все часы, что Бьёрн просидел в шкафу, наказанный за то, что не вымыл за собой тарелку. За то, что она отправляла его в кровать без ужина в наказание за невымытые руки. Теперь она сожалела о своей жёсткости, но тогда были другие времена. Послевоенная жизнь была тяжелой, Май была одинока, а Бьёрн рос безнадёжно небрежным и неряшливым.
Тьма прорастала в душе Эрика всё глубже с каждым днем, пока, наконец, он не начал физически ощущать её, словно каменное ярмо на своих плечах. Он ненавидел своих одноклассников, свою семью и себя самого. Но больше всех он ненавидел свою мать, которая оставила его и, вероятно, улетела на остров Мадейра посреди Атлантического океана. Именно её Эрик считал тем самым ярмом.
Свою бабку он ещё мог выносить. Временами в нём даже просыпалась нежность к худой женщине, которая управлялась по дому с пылесосом и веником. Она охотнее готовила еду, чем болтала, и не требовала от него задушевных бесед. С Бьёрном Эрик виделся редко, но тот периодически заходил к Май и сыну на чашку кофе. В таких случаях он никогда не был пьян и часто помогал Май с тяжелой работой — отодвигал плиту, чтобы она могла вымыть за ней пол, или ворочал в саду валуны, потому что, несмотря на увечье, Бьёрн всё еще был силён.
С мачехой и младшей сестрой Эрик не поддерживал связь и не скучал по ним.
