– Конечно, товарищ Бороздин, разумеется. – Кольцов удостоил вниманием звонившего. – Да, я вас внимательно слушаю… – Трубка вновь разразилась долгим монологом, в течение которого начальник райотдела НКВД обмахивался от духоты носовым платком. – Работаем, товарищ Бороздин… Пока не добились… Понимаем, сами юнцы такую кашу заварить не могли, это уж само собой. Молодо-зелено… Понимаю, учтем… Тут загвоздка-то в чем. Ваш сын все берет на себя. Он организовал, возглавлял… Объяснили. На высшую меру себя оговаривает… Нет, этого я разрешить не могу. Свидания не положены… Подключены лучшие сотрудники. Найдем, товарищ Бороздин, где это видано, чтоб чекисты да не нашли, а? Непременно найдем главарей… Кое-что есть, наработки… Пока не могу раскрыть подробности следствия… Сообщим, товарищ Бороздин…
Кольцов положил трубку на аппарат, подумал и налил еще полстакана минералки.
– Яблочко-то от яблони, а?.. – заговорил он сам с собой. – Запоешь еще по-троцкистски, товарищ председатель райисполкома.
…Тем временем во дворе Старухин беседовал с Гриней Кондратьевым, виснувшим безделья ради на турнике.
– Где этот соплежуй, твой старшой?
Кондратьев повисел на вывернутых в кувырке руках и спрыгнул на землю.
– Вы про Горшкова, Макар Игнатьич? Вроде к Кольцову пошел. Навалял какую-то бумажку. Сердитый такой.
Старухин усмехнулся. За неимением во дворе скамеек он присел на корточки и достал из коробки папиросу.
– Матерый враг этот поп, – поделился он, сделав затяжку. – Троцкист самый натуральный. Ты только представь, Гриня, он на голубом глазу заливает, что мой батя всю жизнь молился на распятого еврея. М-морда поповская!
– Так вы ему скажите, Макар Игнатьич, бате-то, – удивленно заморгал Кондратьев. – Про еврея. Авось перестанет молиться. У меня мать тоже…
– Да некому говорить. Поездом его в лепешку размазало при крушении, – равнодушно объяснил Старухин.
– А вот скажите, Макар Игнатьич, – Кондратьев подошел ближе, – почему такое. Советская власть религию всякую отменила. А зачем она евреев созывает?
– Куда созывает? – не понял Старухин.
Гриня пошарил в карманах гимнастерки.
– Вот, на деньгах. «Пролетарии всех стран, соединяйтесь!» – прочитал он на аверсе трехкопеечной монеты. – Это значит, надо понимать как созывание всех евреев в одно место на земле, в Советский Союз. Для того и лозунг такой выкинули. А зачем оно?
Не зная, что ответить, Старухин сплюнул горькую от табака слюну и поднялся. Молча он направился ко входу в здание. Однако несколько секунд спустя в дремучем невежестве деревенского парня ему забрезжил неясный, но все-таки смысл.
– С прошлого года перестали созывать. – Он бросил Кондратьеву другую монету, тоже три копейки, на которой большую часть аверса занимал герб СССР, а воззвания к пролетариям всего мира не было. – У нас, Гриня, социализм в одной стране, как учит товарищ Сталин. А лозунг про мировых пролетариев – троцкистский.
Старому двухэтажному деревянному дому с узорными наличниками на окошках и резными столбиками, поддерживавшими козырек крыльца, было лет сто. Былые хозяева ставили дом с расчетом, чтобы хватило его прочности и красоты правнукам и более отдаленным поколениям. Может быть, и сейчас в нем ютился какой-нибудь потомок тех предусмотрительных хозяев, делил его, по советскому обычаю жилищного уплотнения, с посторонними людьми. Таких домов в Муроме – целые улицы. С садом и огородом на задах, с луком и огурцами на грядках, вишнями да терновником вдоль забора. Но этот был особенным. Дом, в котором живет любимая, не может не быть особенным…
Женя увидела гостя в окно и распахнула дверь прежде, чем Морозов постучал.
– Как ты узнал? – Она обдала его легкой, немного удивленной радостью.
На ней было очень простое бежевое платье, облегавшее тонкий стан, с финифтяной стрекозой на груди. Если б Морозов хоть что-нибудь знал об ангелах, он непременно увидел бы в ней одно из этих небесных созданий, которым художники во все века придавали черты земного совершенства. Но ангелы его голову не занимали, поэтому от восхищения он просто на время онемел.
– Какие милые! – Женя приняла букет темно-розовых пионов. – У папы день рождения, будем отмечать втроем.
– Я и не знал… – пробормотал Николай, вновь обретя дар речи.
Шмиты занимали в доме две комнаты. Одна была обставлена под столовую, другая, угловая, разделена большим шкапом и комодом на половинки: кабинет отца и девичью светелку.
– Папа, у нас гость!
Навстречу Морозову поднялся мужчина хорошо за пятьдесят, с чисто, до синевы выбритым лицом и в очках, одетый в светлые широкие брюки и белую рубашку. Пока они знакомились, Женя поставила цветы в вазу и продолжила накрывать стол, застеленный белоснежной скатертью. На тарелках лежали бутерброды с селедкой, свежие порезанные огурцы, в кастрюльке под крышкой дымилась отварная картошка, а центр стола обозначала бутылка красного вина.
Портила праздничный настрой радиотарелка на столбе через улицу, громогласно вещавшая об очередном раскрытом заговоре высокопоставленных советских чинов.
