Только тогда я взяла из его рук ножку и впилась в нее зубами. Мне показалось, что ничего вкуснее я еще никогда не ела. Я медленно жевала, наслаждаясь каждым кусочком, а стражник молча смотрел на меня.
– Я знаю твоего отца, – сказал он наконец. – Моя жена у вас в лавке пару раз всякую мелочь покупала.
– Так значит, вы и с моей мамой были знакомы?
Он кивнул.
– Хорошая была женщина. Жаль, что ее так мучила меланхолия.
– От этого она и умерла. А вовсе не потому, что якобы была ведьмой.
Готшальк пожал плечами:
– Городской суд принял свое решение.
– Но это неправда! Эту ложь распространяет инквизитор, чтобы отомстить мне и моей семье.
Стражник пристально посмотрел на меня. Бородатое лицо казалось уже не таким угрюмым, как вчера.
– Зачем ему это? Приор – уважаемый человек, пусть монахи его и недолюбливают, как я слышал.
– Я и сама не знаю, почему ему вздумалось объявить меня и мою маму ведьмами. – Я отложила обглоданную косточку. – Вы верите в его обвинения?
– Слушай, я просто делаю свою работу, – уклончиво ответил он.
– Вы не могли бы кое-что сделать для меня? – не сдавалась я.
– Зависит от того, что ты попросишь.
– Я вас умоляю, сообщите моему отцу о том, что происходит. Пусть он отправит гонца в Страсбург, к моему мужу. Тот поручится за меня.
Помедлив, бородач покачал головой.
– Никто не должен узнать о том, что ты здесь. Это приказ инквизитора. А я выполняю приказы.
Наутро я очнулась от глубокого сна без сновидений. Даже Орландо не приснился мне в утешение.
Словно пытаясь позабыть о проявленном вчера участии, Готшальк снова насупился.
– Твой завтрак, – проворчал он, протягивая мне миску между прутьев решетки.
Желтовато-серая каша выглядела отвратительно, но в преддверии предстоящего допроса я все равно не смогла бы съесть и ложки.
Вскоре Готшалька сменили на посту – к моему превеликому облегчению, пришел не Йеклин, а какой-то лысый старик, не удостоивший меня и взгляда. Выходя из подвала, Готшальк шепнул мне:
– Да хранит тебя Господь.
И тут в моей голове промелькнула ужасная мысль – что, если Господь уже давно отвернулся от меня? Быть может, Бог наказывает меня? Но за что? Я слишком мало скорбела по маме? Слишком редко молилась за нее? Или недостаточно заботилась об Эльзбет? Или это кара за то, что я нарушила священные узы брака? Но разве моя любовь к Орландо сама по себе являлась нарушением брачных клятв? При том что мой собственный муж благословил нас? Наша любовь еще даже не началась, а теперь все кончено…
Вскоре после смены стражников в подвал явился судебный пристав, тот самый, который вчера водил меня на допрос. Но, к моему ужасу, он пришел не один: за ним следовал широкоплечий мужчина в красном колпаке и красно-синем одеянии городского палача Селесты! Заплечных дел мастеру помогал юный подмастерье, тащивший за собой спотыкавшуюся на каждом шагу женщину. Выглядела она ужасно: обритая наголо, в деревянных башмаках на босу ногу, щуплое тело едва прикрывала дырявая, заскорузлая от грязи роба из мешковины. Связанные за спиной руки дрожали как осиновый лист.
Не понимая, что происходит, я схватилась за прутья решетки, и на мгновение наши взгляды встретились. Я не могла разобрать, сколько лет этой женщине. Ее покрасневшие глаза потеряли блеск, лоб покрылся грязными струпьями, щеки ввалились. Перед входом в темный коридор они все остановились, похоже, чего-то ожидая. На лестнице вновь зазвучали шаги.
– Что ж, дорогой мой Гремпер, мне тоже не нравится этот подход, уж можете мне поверить.
Я замерла. То был голос брата Генриха!
Они с нотариусом подошли к моей решетке, и я отпрянула.
– Скажи-ка, Сюзанна, – с подчеркнутой доброжелательностью осведомился он, – не узнала ли ты свою подругу по ковену? Да, это Лейтнер, она же была твоей наставницей в ведовских чарах.
– Зачем вы показываете мне эту несчастную женщину? Чтобы меня запугать?
Уголки его рта опустились.
– Поглядим, Сюзанна, поглядим.
Он повернулся к заплечных дел мастеру.
– Пойдемте. Чего вы тут ждете – пока вам коридор осветят?
На надлежащем расстоянии Гремпер и приор последовали за палачом.
– Ну здесь и воняет! – проворчал брат Генрих. – Как от сточной канавы несет.
Со скрипом открылась и закрылась какая-то дверь, голоса теперь звучали приглушенно.
Я обессиленно опустилась на солому, не зная, что творится в этом подвале. Но я подозревала, что вскоре буду выглядеть столь же жалко, как эта Лейтнер. Уже сейчас мое чудесное летнее платье и накидка с капюшоном топорщились от грязи, в давно не чесанных волосах торчала солома, руки и ноги были расцарапаны до крови от укусов клопов.
В следующий миг я вздрогнула – где-то в подвале раздался пронзительный крик. Воцарившаяся потом тишина оказалась недолгой – вопль следовал за воплем, вновь и вновь. Я зажала уши и начала громко молиться:
