– Я знаю, отец. Я не хочу, чтобы ты считал меня неблагодарным или не верным тебе. Именно поэтому я позаботился о преемнике. В Генуе я познакомился с одним юношей, он родом из Венеции, и ты знаком с его отцом по Немецкому торговому подворью в этом городе. Это Томмазо ди Ломбардио.
– Торговец тканями?
– Именно. Орландо – его родной сын, и ума у него больше, чем у меня силы в руках. Этой весной он хочет отправиться сюда и представиться тебе. Ни о чем другом в жизни не думает, кроме торговли тканями. К тому же ему не терпится повидать родную страну своей матери. А теперь давай наконец-то отправимся домой, отец.
После этой ссоры Дитрих и слышать не хотел об обеде. Едва вернувшись в Циммерлейт, он сразу собрал вещи и попрощался со мной и Клер. Симон куда-то подевался, и дома его мы не нашли.
На прощанье я взяла Дитриха под руку. Он не воспротивился.
– Твой отец успокоится. Напиши ему из Аугсбурга. Он тебя очень любит.
– Да что там, он считает меня неудачником.
– Ни в коем случае. Никакой ты не неудачник, это точно. Так обещаешь, что напишешь ему?
Помедлив, юноша кивнул.
– Обещаю.
И вдруг на его почти детском лице расплылась улыбка.
– Знаешь, мне жаль, что мы с тобой так толком и не познакомились, – сказал он, забрасывая вещевой мешок за плечо.
– Да, Дитрих. Мне тоже очень и очень жаль.
От Клер я узнала, что в городе уже судачат о том, почему в доме Зайденштикера еще нет детей.
Я по-прежнему ложилась в кровать первой. Если я еще не спала, когда Симон поднимался по скрипучей лестнице и раздевался при слабом свете коптилки, то ждала, затаив дыхание, что сейчас он обнимет меня. И он правда пару раз так и делал, но уже через мгновение засыпал, прижавшись ко мне. Короче говоря, ничего не происходило. После того случая на Рождество он не пытался возлечь со мной, и я уже была близка к тому, чтобы попросить Клер найти мне травницу. Я надеялась, что та сумеет мне чем-то помочь. Но от встречи с травницей по этому вопросу меня удерживал не только стыд, но и зревшая во мне уверенность в том, что я просто не нравлюсь Симону как женщина.
Несколько раз, когда Симон ложился рядом со мной в постель, я замечала исходивший от него странный запах – ладана и старых каменных стен, словно он только что вернулся из церкви. Этот запах смешивался с ароматом его любимого бургундского вина, которое мой муж так любил пригубить вечерами. Я долго удивлялась этому, пока не догадалась, что это запах его укромной комнаты в подвале. После внезапного отъезда Дитриха Симон стал ходить туда все чаще.
Однажды утром после пробуждения мне в голову пришла пугающая мысль: а вдруг Симон женился на мне только ради того, чтобы поддержать свою репутацию в городе? А на самом деле у него уже много лет есть тайная любовница, какая-то женщина, на которой он не может жениться из-за ее сословия. Или потому, что она сама замужем.
Встав, я попыталась отринуть эти мысли, но они преследовали меня весь день. Вечером я пошла спать раньше обычного – почти летняя жара сменилась холодным проливным дождем, и от резкой перемены погоды у меня разболелась голова. Пробудившись от беспокойного сна, я услышала колокольный звон в кафедральном соборе – наступила полночь. Половина кровати, на которой спал Симон, все еще пустовала. Он снова сидел в своем таинственном подвале? Или возлежал сейчас в объятиях своей возлюбленной, где-то в обшарпанной комнатенке на развороченной постели? Вскочив, я сунула ноги в вышитые шелковые тапочки – Симон купил такие себе и мне, и привезены они были из дальних заморских стран Востока – и взяла в коридоре коптилку. Поспешно одевшись, я направилась вниз.
В подвал дома можно было войти как со двора, так и из коридора, где за узкой дверью вниз вели крутые ступени каменной лестницы. Во дворе мяукнула кошка, и я вздрогнула от неожиданности, услышав этот взрезавший ночную тишину звук. Сердце стучало в моей груди все чаще, когда я распахнула дверь в подвал, пугаясь каждого шороха. Одолев бесконечные, казалось, ступени, я очутилась под сводом высокого потолка.
За все проведенное в этом доме время я бывала здесь, внизу, всего раза два-три, и то всегда при свете дня, когда солнечные лучи проникали в зарешеченное окошко в самом верху стены. Сейчас же стояла глухая ночь, и коптилка в моей руке почти не давала света. Мне было очень страшно, хоть я и сама не понимала почему.
Под ногами у меня скользнула какая-то тень, и я едва не вскрикнула. Но я заставила себя идти дальше, мимо бочек, мешков и кувшинов, мимо всех наших запасов провизии. Наконец я приблизилась к двери в дальней стене подвала. За ней звучал приглушенный голос, чуть искажавшийся эхом под сводами потолка. Голос принадлежал Симону. Значит, я все предположила правильно. Но чем, бога ради, он занимался здесь среди ночи? И почему он говорил сам с собой?
