– Если наши у них, могут с перепугу зачистить, – пояснил подчиненным Шувалов. – Надо оч-чень осторожно прощупать эту парочку. Но мы пока только ищем к ним подходы. Опять же, где гарантия, что именно они сработали? А не Умаров, к примеру? А может, еще кто-то, о существовании которого мы даже не подозреваем?
– Игорь Борисыч, вы же толковый мужик! Круче самого Эйнштейна! – Рейндж бросил на Мануилова умоляющий взгляд. – Ну придумайте что-нибудь!
– Уже придумали, – едва заметно усмехнувшись, сказал тот. – Сами же сказали, в Слепцовской их нет…
– А где ж они тогда? – Рейндж обвел взглядом присутствующих. – В то, что их… ну понимаете, о чем я? Так вот, я не верю! Опять же, где трупы?! Нет их! Значит, они живы!
– Согласен на все сто, – заверил аналитик. – Будем существенно расширять зону поисков. А заодно и другими насущными делами продолжим заниматься, поскольку никто за нас их делать не будет.
– Рейндж, отбери из двух команд себе людей, – распорядился Шувалов. – Сформируй два звена по шесть человек. В восемь утра вертолет доставит тебя и людей в Назрань.
– А куда лететь прикажете? – удивился Мокрушин. – Что-то я вас не понял…
– Полетите в Москву, Мокрушин, – сказал Мануилов. – Теперь будем дергать за кончики из первопрестольной…
Самолеты военно-транспортной авиации перевозят «груз двести» в добротных деревянных ящиках продолговатой формы. Ящики с поперечными планками на торцах, приделанными для удобства грузчиков. «Черные тюльпаны» регулярно доставляют партии скорбных грузов на аэродромы, расположенные вблизи крупнейших городов России. Внутри тяжелых домовин – плоды работы фабрики смерти; конвейеры в Чечне вновь заработали на полную мощность. Иногда в ящиках перевозят «цинки», практикуется такое летом, в удушающую жару, но чаще всего павших героев сразу укладывают – в Моздоке и Назрани, Владикавказе и Ростове-на-Дону – в деревянные гробы.
«Двухсотых» обычно выгружают в укромных уголках военных аэродромов и гражданских аэропортов, дабы не привлекать внимание зевак. Лица, выделенные для сопровождения, имеют при себе соответствующий набор документов. Встречающая сторона – чаще всего это сотрудники военкоматов, а также представители тех воинских частей или местных органов внутренних дел, где до отправки на Северный Кавказ проходили службу погибшие, – выступает в качестве «грузополучателя», которому предстоит передавать «двухсотых» родственникам, если таковые, конечно, у покойного имеются. Далее – последнее прощание, гражданская панихида, похороны, скорбь и слезы – живым, вечная память – павшим.
В одурманенном наркотиками сознании Андрея Бушмина сон и явь смешались воедино. Привиделось ему – причем видение повторялось многократно, так, словно он просматривал закольцованный киноролик, – что находится он внутри домовины, что ему трудно дышать, а на грудь давит какая-то тяжесть; но при том, хотя он упакован в «деревянный бушлат», да и смотрится, по правде говоря, как вылитый жмур, почему-то способен не только слышать, но и видеть то, что происходит вне его нынешнего обиталища.
Возле домовины, которая покоится на ритуальном столе, застыли двое мужчин, спиной к нему, так что видны лишь их крепкие спины и стриженые затылки… Поскольку на архангелов небесных они не походят, а хвосты, рога и прочие атрибуты чертей тоже не наблюдаются, то можно предположить, что уложенный зачем-то в домовину субъект все еще находится на этом свете.
Один из них держит в руке некий список, сверяясь с которым пытается решить некую умственную задачку. Бушмин каким-то образом умудрился оказаться у него… как бы за спиной и, выглянув из-за плеча, попытался украдкой ознакомиться с содержанием документа.
Список, состоящий из имен и фамилий, оказался довольно пространным, причем напротив всех почти позиций уже были проставлены служебные отметки в виде крестиков.
Он попытался найти знакомую фамилию, свою, например, но не успел – в ушах явственно прозвучал грозный окрик: «Не положено! А ну марш на место!»
Беспокойный субъект мигом юркнул в домовину. Залег и с перепугу даже крышкой накрылся.
– Бушмин Андрей Михайлович, – задумчиво говорит тот, что держит в руке бумагу. – Числится пока в «пропавших без вести». Может, переведем его в разряд «двухсотых»?
– Он давненько ходит у нас в «кандидатах», – заметил другой. – Но не стоит торопиться. С этим еще не все ясно…
Очнулся Бушмин от того, что кто-то залил его личный гроб водой. Этот заливший зачерпывал воду кружкой и плескал ледяную жидкость прямо в суровое и бледное лицо павшему воину, нарушая тем самым его вечный сон и потусторонний покой.
Горсть земли, брошенная безутешными близкими на крышку гроба в час прощания, – это понятно. Но водой-то зачем плескаться?
– З-зачем? – пробормотал Андрей. – Я ж не сплю…
Может, ему только показалось, но определенно где-то рядом прозвучал женский голос:
– Нет, спите! Я вас уже битый час не могу добудиться… Вот, половину ведра воды на вас вылила! Ну же, открывайте глаза!
– З-зачем? Оставьте меня в покое…
