Потом Никанор задремал. Проснулся, когда еще стояла ночь и слабо мерцали звезды. Лесничий знал, что до утра уже недалеко. Стараясь не шуметь, чтобы не разбудить жену, и не зажигая света, Никанор стал собираться, нащупывая в потемках приготовленные с вечера вещи. Одевшись, старик присел на лавку. Взято, как будто, все, но появилось непонятное ощущение: чего-то, вроде, не хватало. Чего? Сколько лесничий не припоминал, так и не мог вспомнить. Махнув рукой, направился к двери.
— Пошел? — вдруг спросила Василиса, и ее хриплый голос заставил Никанора остановиться.
— Пошел? — еще раз переспросила жена. — Ах, ты, старый…
Никанор живо открыл дверь и поскорее захлопнул ее, так и не услышав нелестного для себя слова. Сыроватый предутренний воздух обдал Никанора. В сумраке неба мерцали яркие звезды. В сарае возилась корова, позвякивая колокольчиком. Из курятника донесся крик петуха.
Притворив калитку, лесничий направился по знакомой дороге. До леса было рукой подать. Он выступал в темноте плотной неровной полосой. В верхушках деревьев прятался узкий серп месяца. Несмотря на боль в ноге, старик шел бодро, и сердце его наполняла радость. Пусть потом Петр и Василиса ругаются, а сейчас он счастлив.
Никанор шел к моховому болоту, туда, где еще с вечера собрались глухари. Столько раз он охотился там. Знал каждую тропку, знал, на какие деревья чаще всего садятся птицы. Ноги почувствовали мягкую моховую подстилку. До болота уже недалеко, а там и сосны, старые, как сам лесничий, и на них — глухари.
Идти стало труднее. Часто попадались ямы, наполненные холодной вешней водой, поваленные бурей деревья, огромные камни, неведомо как попавшие сюда. На один из таких камней Никанор сел и прислушался. Лес еще спал. Несмотря на свои пятьдесят восемь лет, лесничий обладал прекрасным слухом. И когда откуда-то с востока долетел неясный скрипучий звук, он безошибочно распознал в нем весеннюю песню глухаря.
Охотник встал и осторожно пошел в направлении песни. К тому времени уже достаточно рассвело, и можно было разглядеть ближние деревья. Сердце лесничего учащенно забилось, и по всему телу прошла знакомая волна охотничьего нетерпения. А глухариная песня слышалась все явственнее, ближе. Никанор уже не шел, а легонько прыгал в такт второму колену песни и останавливался, когда птица умолкала. Больная нога ныла, мешала делать движения, но охотник забыл о боли и только досадовал: нет в нем той сноровки, что была раньше.
Наконец, охотник увидел птицу. Крупный глухарь медленно расхаживал по толстой ветке, распустив веером пышный хвост. Освещенный первыми лучами вставшего солнца, он казался сказочной птицей. Тусклый металлический блеск струился от слегка опущенных крыльев, четко вырисовывалась массивная голова с кровавой полоской брови над глазом.
Глухарь остановился у конца сломанной ветки, повернулся грудью к солнцу, вытянул шею, и скрипучие звуки полились в воздухе.
Как завороженный, смотрел на поющую птицу старый лесничий. Сотню раз, а может, и больше видел он эту картину, но всякий раз смотрел на глухаря с новым восторженным чувством.
Где-то внизу негромко проквохтала глухарка, и, поймав этот скромный звук, лесной певец затрепетал, запел с новой силой. Быть может, он прославлял в своей песне весну, нарождавшийся день, выплывавшее из-за леса солнце. Быть может, он славил любовь, и это было лучшей порой его глухариной жизни.
Очнувшись, Никанор поднял ружье и полез за патронами. Рука не нашла патронташа. Охотник торопливо ощупал пояс и убедился, что патронташа на нем нет. Забыл дома! Так вот что не давало ему покоя. Вот что смутно беспокоило дорогой. «Как же это? — растерянно шептал лесничий. — Как же я…»
А глухарь, не замечая человека, все пел и пел. Едва смолкала одна песня, как он уже заводил новую. Никанор опустил ружье. На глаза навернулась непрошеная слеза.
— Вот и пришла старость-матушка… — с горечью проговорил старик.
Глухарь оборвал песню, испуганно покосился вниз, где стоял охотник, и, громко хлопая крыльями, сорвался с дерева.
Молодого способного поэта Владимира Алмазова я узнал недавно. Познакомились мы на одном из литературных вечеров, когда Алмазов прочитал несколько своих лирических стихов. Меня поразили тонкое понимание природы, теплота и задушевность, с которой поэт говорил о родном Урале. Слушая его, я почувствовал, что нахожусь в заснеженном горном лесу, среди объятых глубоким зимним сном елей и лиственниц, вижу избушку лесника, прислонившуюся к широкой груди великана-утеса. Как живой, предстал предо мной Степан — старый уралец, участник двух войн, а ныне охранявший природу родного края.
Хороши были и другие стихи, в которых поэт воспевал свой город, простых советских людей — тружеников, рассказывая о любви рабочего парня и девушки. В каждом из этих стихотворений Алмазов умел показать новую черточку в обычной жизни, сказать что-то свое, такое задушевное и чистое, обнаруживал тонкую наблюдательность.